В революционные годы мне приходилось, так сказать, принимать подаяние — и на воле, и в тюрьмах. <…> Но здесь, в Гельсингфорсе, это было очень обидно и оскорбительно. Аристократическая мадам, заведывавшая выдачей талонов — а талоны, собственно говоря, отпускались финским правительством — не нашла ничего лучшего и более умного, как прочесть мне лекцию о пользе и о необходимости труда. Я не послал ее к чортовой матери из соображений, о которых не стоит здесь говорить. Но талонный период продолжался всего шесть дней. Потом неожиданно пришли первые гонорары, и мое знакомство с общественным комитетом было закончено уплатой ему долга за 18 съеденных нами обедов»[348].
Пессимизм и тяготы первых месяцев эмигрантской жизни («на настоящей воле») скрашивались работой над книгой, которая отнимала все свободное время. Наброски будущей эпопеи, сделанные еще в финской политической тюрьме, Иван Лукьянович теперь вынужден был переосмысливать.
Спустя годы он вспоминал:
«Я ухватился за иностранную и эмигрантскую литературу об СССР. В Гельсингфорсе была очень культурная русская колония. В университетской библиотеке можно было достать почти все о России и СССР. И все то, что я прочел, как-то изменило мои литературные планы. Еще сидя в полиции, я начал писать «Россию в концлагере», рассчитывая на брошюру страниц в сто. Вместо нее вышло два тома. Предшествовавшая литература об СССР меня как-то не устраивала. Почти все, что было написано с, так сказать, контрреволюционной стороны, было фактически правильно. Фактически правильными были разоблачения о страшном режиме Соловков, о пытках и казнях, о терроре, о голоде. Все это было верно, но все это было не все: под страшным давлением террористического аппарата советов шла какая-то иная жизнь. Если был террор, то были и поводы для террора: никакое ведь правительство не станет организовывать террор исходя из чисто садистских соображений. Если было «действие» террористического аппарата, то ведь было и какое-то «противодействие» ему, иначе террор, исчерпав и истребив своих «классовых врагов», погас бы просто за отсутствием горючего материала, уперся бы в тупик. Но годы шли, и террор все усиливался и усиливался — процесс, который продолжается и до сих пор. Но если усиливается террор, то это может означать только одно: усиливаются факторы, вынуждающие власть к террору»[349].
Тем временем определился со своим будущим сын Ивана Лукьяновича. Юрий Солоневич решил стать художником. Лет примерно так через пятьдесят после описываемых событий президент США Рональд Рейган, посетив его выставку, возжелал приобрести портрет «себя любимого». Юрий Иванович отказался продавать картину, но предложил ее подарить — в обмен на аудиенцию президента. Сделка состоялась. Глава Соединенных Штатов и сын Ивана Солоневича говорили о коммунизме и о борьбе с ним.
Но до всего этого еще было очень далеко. Пока карьера живописца только начиналась — Юра поступил в Гельсингфорсе в Академию художеств.
