Итак, «Сталин защищает Россию». Вот сам же заявил: «ни одной пяди своей земли не отдадим». Пустяки. Прижмут — отдаст. До сих пор большевики отдали:
лимитрофам — ряд русских уездов,
Польше — ряд русских губерний,
Румынии — Бессарабию,
Турции — Карскую область с ее чудовищными естественными богатствами,
Японии — КВЖД. <…>
Нет, ни изнутри, ни вовне Сталин России не защищает. Вопрос на данном отрезке времени может идти о защите России от Сталина»[413].
Записываясь в лагерь так называемых пораженцев, редактор «Голоса России» был, что называется, в здравом уме и твердой памяти. Он приводил свои аргументы:
«Да, Россия переживает кошмарные годы. Да, перспективы ближайшего будущего — трагичны. Но Россия не умерла, умирать не собирается и, конечно, не умрет. Говоря о России, я говорю, главным образом, о русском народе. Если мы на пятьдесят лет потеряем двадцать губерний — плохо, но это лучше, чем если еще двадцать лет будет вестись политика морального и физического вырождения страны. Россия это прежде всего — люди, а потом уже территория. Если 160 миллионов русских будут сидеть в Парагвае, а семь миллионов парагвайцев в России, то родиной для нас будет Парагвай. Если мы потеряем территорию, но народ останется цел, мы наверстаем все. Если пройдет еще двадцать лет вот этаких пятилеток, коллективизаций, лагерей и прочего, то совершенно неизвестно, до какой степени окажутся подорванными народные силы. Тут я становлюсь на, так сказать, сталинскую точку зрения: «все дело в людях». Да, все дело в людях моего народа»[414].
И все-таки Солоневич был пораженцем особого покроя. Этот его подход к устоявшимся и не очень терминам стал отличительной особенностью авторского стиля. Не влево, не вправо, а вглубь — и все в этом роде. Парадокс: борец со старыми фразеологизмами был неутомимым творцом новых словоформ. Итак, пораженец…
«Желаем ли мы войны? — вопрошает наш герой летом 1936 года. — Вот вопрос, которого и ставить не стоит. Да, мы желаем. А Керенский не желает. Ну — и что дальше? А дальше решительно ничего… <…>
Спор о том, желаем ли мы войны или не желаем, имеет только один-единственный результат: ко всем бесконечным нашим распрям присоединяется еще одна — из-за выеденного яйца. Не стоит об этом и разговаривать.
Весь вопрос о пораженчестве и оборончестве поставлен насквозь неправильно.
Для всей эмиграции он должен быть сформулирован так:
«Если будет война, то что мы будем делать тогда?»
Для национальной части:
«Если будет война, то как бы нам извернуться таким способом, чтобы и от большевизма, и от захватчиков отделаться возможно дешевой ценой».
Вопрос должен ставиться о цене. А не о программах.
И еще: о технике изворачивания»[415].
