Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Для того чтобы кого бы то ни было держать в ежовых рукавицах, нужно прежде всего эти рукавицы иметь в наличности: ежели их нет, совет получается не слишком гениальным. И не делает ровно никакой чести. Не делает ровно никакой чести утилизация «мужика» в качестве поношения: этих мужиков сто двадцать миллионов. Ими, хотя и кое-как, но все жива еще Россия, только ими и больше никем. И что же, собственно, есть Россия для вот этакого Августейшего дяди: сто двадцать миллионов русских людей мужичьего звания или просто золотые часы, спертые из кармана у зазевавшихся потомков некогда славных строителей Империи? И для чего возвращаться в Россию? Для спасения мужика или для возвращения часов? Для ста двадцати тысяч десятин или для одной шестой части земной суши? Для традиций лейб-гвардии Кексгольмского полка или для непобедимости армии? Для своего завода или для русской промышленности? Для чего? Что скрывается под оперой банкетов, знамен, традиций и высоких слов:
Россия или аппетиты?
И какие силы можно взять из этой среды, если и не для освобождения, то хотя бы для отстройки России? Можно ли идти со счетами за испытанные обиды, за понесенные протори и убытки? Можно ли и так окровавленной Родине Предъявлять еще и свой шейлоковский вексель на фунт русского мяса? Можно ли бросить окровавленному и все-таки не капитулировавшему крестьянству презрительно-барское «мужики»? Можно ли в эти и в будущие страшные годы осложнять выздоровление страны своими купчими крепостями, разрядными книгами, чиновным местничеством, сословным чванством, шкурными вожделениями и собственническими претензиями? И есть ли за этими вожделениями и претензиями какая бы то ни было реальная сила? Есть ли хоть какой-нибудь — хотя бы самомалейший — шанс на то, что эти вожделения и претензии удастся навязать силой?»[531]
Сначала казалось совершенно невероятным, что под «августейшим дядей» Иван Лукьянович подразумевал Великого Князя Андрея Владимировича. Хотя факт, что они общались — и, кстати, именно два или три часа — неоспорим. Но документы свидетельствуют о том, что именно Андрей Владимирович пытался донести до главы Династии взгляды Солоневича. Одно спустя много лет, уже после Второй мировой войны, в одной из статей И. Л. признался, что он имел в виду именно Великого Князя Андрея Владимировича…
.
«В Брюсселе был еще один удар — отказ брата вернуться в Софию. Отказ, конечно, никакой политической подкладки не имел», — вспоминал Иван Солоневич[532].
Формальная причина у Бориса была более чем существенная — как сказано выше, он остался лечить зрение, подорванное советскими лагерями. Но Иван сразу почувствовал: младший брат решил избавиться от опеки, Бориса все больше тяготило играть вторым номером, он хотел самостоятельной деятельности, хотя в принципе не был к ней готов.
