Болгары страдают нашей довоенной или, точнее, дореволюционной русской болезнью, и о всем том, что сделано плохо — говорят «болгарска работа». Весьма сомневаюсь в том, чтобы, например, во Франции все это было сделано с такой молниеносной быстротой и точностью.
Тамочку увезла карета скорой помощи — хотя всякая помощь уже не была нужна. Остатки Коли собрали по разным местам квартиры и увезли в каком-то жестяном ящике. Я сообразил, что хожу в одном белье и почти босиком и что где-то в глубине души еще тлеет надежда на то, что Тамочка выживет. Ну а если выживет? Без рук, без глаза, с изуродованным лицом? Господи, Боже мой! О чем мне молиться? О выздоровлении или об упокоении?
Все было в каком-то кровавом тумане. Я раз, кажется, пять посылал полицейских звонить в больницу: жива ли еще Тамочка? Потом подошел ко мне пожарный, снял свою каску и перекрестился: кончено. Все встали и перекрестились. Юра обнял меня за плечи и сказал только:
— Ну что ж, Ватик, значит будем переть до конца…
Вопрос только в том, когда именно наступит этот к о н е ц.
* * *
…Когда я взялся за свою антибольшевицкую работу — я знал, на что я иду и особенных иллюзий насчет своей долговечности не питал — не питаю и теперь.
Я не хочу говорить, что Тамочка пала невинной жертвой: она тоже знала, на что она шла. Но она думала, что убьют именно меня, и умоляла меня никуда не выходить по вечерам, а бомбу принесли рано утром. И не она, а я остался жив… Вместе со мной — остался жить и «Голос России» — не знаю, надолго ли? До очередной адской машины?
Стоит ли негодовать и возмущаться этим очередным убийством? Это было бы с такой же степени разумно, как возмущаться зубами бешеной собаки или жалом сыпнотифозной вши. Что? Это первое убийство? Или последнее убийство?
* * *
На похороны Тамочки и Коли пришла в с я русская София.
* * *
Итак — мы похоронили нашу Тамочку. Над ее еще не засыпанной могилой мы с Юрой дали друг другу клятву: идти до конца. Эту клятву слышала русская София, ее слышала православная церковь. Мы пойдем до конца. Нас могут убить — это верно. Но нас запугать — это уж извините. И профессиональным убийцам я отвечаю столыпинским:
«н е з а п у г а е т е»[548].
Нашел в себе силы взять в руки перо и Юра. Он написал о своем друге — Николае Михайлове:
«Дым и пыл от взрыва еще не успел осесть. Я стоял на коленях, обхватив руками липкие от крови плечи Тамочки. Мы с Ваней только что перенесли ее к свету, на какую-то бесформенную кучу обломков кровати и кирпичей, обвалившейся стены. Она еще билась, тыкая в лицо голой костью оторванной руки. Кто-то кричал, что еще обваливалось, но я ничего не слышал и не видел, потому что в голове у меня что-то рвалось и лопалось, заглушая внешние впечатления…
