«В те дни в Германии моя книга читалась нарасхват. Не хочу впадать в излишнее авторское самолюбие: читалась преимущественно не в силу ее качества, а в силу приказа. Книга же не очень уж соответствовала официально германскому представлению об СССР. В ней была вера в русский народ, в ней было рассказано и об очень многом, очень похожем на германские дела: особенное смущение вызывали две вещи: пятый лагпункт, где было рассказано о крепком русском мужике и нескольких еврейских фигурах, которые никак не соответствовали представлению о завоеванной жидами России. Представители германской интеллигенции, очень квалифицированной германской интеллигенции, вносили всяческие поправки в нарисованную мной картину советского жития: «нет, герр Золоневитш, дела на вашей родине значительно хуже, чем вы это писали»… За два-три дня до пресловутого договора о вечной дружбе, профессор Х. — хирург — в течение двух часов пытался убедить меня в том, что я, может быть, и бессознательно, из бессознательного русского патриотизма, смягчил в моей книге результаты русской катастрофы. На самом же деле — жиды и комиссары с Россией кончили навсегда.
Я здесь не буду передавать подробностей этой дискуссии, таких или в этом роде дискуссий я вел в Германии очень много. Результаты этих дискуссий хорошо формулируются русской поговоркой о горохе, о стенке, о кольях и о некоторых головах.
Но самое удивительное было не в том. Самое удивительное наступило после 23-го августа. Дней через пять после этого договора почтенный профессор принес мне свои поздравления. «Помилуй Бог, да с чем поздравлять-то?» — «Ну, как же, теперь обе наших страны будут жить в мире и в союзе, теперь вы можете вернуться к себе на родину, там положение совсем не так плохо, как вы об этой думаете»…
Я смотрю в голубые тевтонские очи моего собеседника и хлопаю своими русскими глазами: ведь ровно неделю тому назад профессор доказывал мне совсем обратное… Никакого смущения: да, но если господин Риббентроп поехал в Москву и если наше правительство… и т. д., что значит «за это время советская власть стала совсем приличной властью»… Нет, никакого смущения, профессор говорит совершенно искренне: ему приказали думать не так, как приказывали думать неделю тому назад, и он искренне повинуется обоим приказам…»[717]
О своих беседах с немецкой профессурой накануне войны Солоневич вспоминал потом неоднократно. Он так и не смог толком объяснить ни им, ни читателям, почему именно его прогнозы сбылись:
