«Год перед ссылкой я провел в культурном германском обществе и годы ссылки я провел в померанской деревне. В Берлине я вел беседы с инженерами, врачами, профессорами — партийными и беспартийными, и был поражен уровнем их истинно потрясающего невежества. Герр Люман, обладатель титула профессора истории, истинно германской, снежно-белой, окладистой бороды, виллы и винного погреба, был милейшим и культурнейшим человеком, но его невежество было потрясающим, как и его эрудиция… Он, я бы сказал, был набит цитатами с головы до ног. Он помнил их все наизусть. Его мозг был забит десятками тысяч никому ненужных подробностей. Но он не понимал ничего. Ничего, имеющего значение в человеческой жизни и в человеческой истории. Попивая вермут и поглаживая свою классическую бороду, он с сожалением смотрел на мою жалкую библиотеку, в беспорядке наваленную в моем рабочем кабинете, и с сознанием сочувственного превосходства снабжал меня — по памяти — цитатами из Гегеля, Моммзена, Трейчке, Бисмарка, Ницше, Фихте, Виндельбрандта и прочих. Как жаль, что я потерял эти цитаты, как бы мне они пригодились сейчас. Даже и Достоевского проф. Люман знал лучше меня. Из всех этих фундаментов науки, философии, литературы и прочего, с неотвратимой неизбежностью геологического процесса, вырастало гордое здание будущей немецкой победы. Против профессора Люмана и всеоружия его научного познания сидел я, мозолистый футболист, и пытался доказать мысль, которая в ее плебейской формулировке могла бы быть средактирована так: и вы, профессор — дурак, и ваш Гегель ни на копейку не умнее.
<…> Но в те времена сливки германской интеллигенции были абсолютно убеждены в победе: вот вам Гегель и Клаузевиц, Моммзен и Рорбах, Бисмарк и даже, на худой конец, Розенберг — о Розенберге люди отзывались презрительно: все-таки — дилетант. И, с другой стороны, вот вам Достоевский и Чехов, Горький и на худой конец — русская эмиграция с ее полными собраниями мемуаров и разъяснений. <…>
Немцы, в среднем, довольно хорошо знают русскую литературу. Но о Сталинграде ни у Достоевского, ни у Чехова, ни даже у Гегеля и Клаузевица не было сказано ничего. Словом, я терпел «фернихтенде Нидерлаге» в войне цитат»[718].
Впрочем, одно важное отличие между немецкой и русской революциями Солоневичу найти удалось. И состояло оно в следующем:
