Это было осенью 1941 года. К концу осени начались разговоры о «вербауэрах». «Вербауэр» — это вот что. В оккупированных немцами областях России часть населения — после войны (во время войны нужны рабочие руки) должна быть истреблена и часть отдана в распоряжение вербауэров. Вербауэр — это вооруженный немецкий крестьянин-надсмотрщик, который должен был играть роль среднюю между нашим казачеством и ямайским плантатором. Мужики взвыли. Проект был оставлен после неудачи под Москвой, но все-таки Остминистериум успело перебросить на Украину каких-то вербауэров из Голландии и Мекленбурга: они там и остались.
Раз приходит ко мне старушка, мать сапожника (сапожник был на фронте), и просит показать карту России и Германии. Я показал. Старушка смотрела, сравнивала и спрашивает:
— Что — парень с ума сошел? — Под парнем подразумевался Гитлер.
Потом стали прибывать русские пленные. Во всяком крестьянском доме были развешаны «гебрауханвайзунг» — как обращаться с унтерменшами. И было прибавлено, что эта рабочая сила останется в Германии еще много лет после окончания войны. Опять приходили померанские гренадеры, опять сопели трубками и опять спрашивали: на какого черта все это нужно, очень хорошие парни эти ваши русские, правда, некультурные, но работать умеют. И если с ними хорошо обращаться, то вот можно оставить на него и дом и детей и пойти в кирху или в кнайпу. Но какого черта нужны эти дурацкие разговоры об унтерменшах?
У всех этих мужиков, сапожников, столяров и лавочников был нормальный человеческий здравый смысл. Почти все они проделали своими ногами и своими боками Первую мировую войну — ту самую, в которой 93 крупнейших представителя германской науки выступили с воззванием ко всему миру, указывая всему миру на полную безнадежность сопротивления германской военной машине. Эти мужики были в политико-общественном отношении умнее всех девяносто трех вершин германской философии просто, германской философии войны и философии геополитики»[725].
Победные реляции германской армии «с Востока» ничего не меняли. О партийной пропаганде — и говорить нечего. Опять дадим слово Солоневичу:
