Но подойти к Гоше и отозвать его в сторону он не мог — не хотел уподобляться. Думал свалить по-английски, но понимал, что нужно отрабатывать, и это ставило его в одну шеренгу с девицами-модельками, которые вились вокруг Гоши. С той только разницей, что порядковый номер у него был первый. Даже не надраться было: Гоша предупредил, что пить много нельзя. Нельзя — значит нельзя, все понятно.
Олеся постоянно фотографировали, с ним разговаривали, с ним знакомились.
— Ну как? — раздался голос Гордеева.
Гоша подошел со спины и сразу же обнял его за плечи — бдительный Митя ошивался рядом.
— Нормально, — отозвался Олесь.
— Хорошо. Ты домой сам доберешься? У меня тут… дела.
— Я подожду.
— Не надо. Это надолго.
Олесь повернул к нему голову и увидел Гошины губы, очень близко.
— Доберусь, — хорошо, что взял собой кошелек.
Еще и сигареты закончилсь, как назло.
— Какое здесь метро рядом?
— Метро? — слово Гоша произнес так, будто Олесь упомянул НЛО. — Не знаю. Давай я тебе такси вызову.
— Нет, спасибо, — он махнул рукой и ушел, даже не попрощавшись с Митей.
В этот момент было плевать и на Митю, и на работу.
***
Через пару дней на работе появился Ростик. Олеся он словно не замечал: трудился на благо собственного отца, с кем-то общался, уходил за пять минут до конца рабочего дня. При таком раскладе обстановка в офисе складывалась более чем приятная, но при взгляде на Ростислава в Олесе неконтролируемо поднималось чувство вины. Слабенькое такое, но все-таки. Пацан не выглядел особенно притихшим, но одно то, что с виду словно повзрослел — перестал жеманничать и кокетливо улыбаться… Олесь даже не пытался с ним поговорить. Воспитывать чужого сына как-то не хотелось, тут бы с собой разобраться.
А с собой сложно оказалось. С одной стороны он должен был благодарить Гошу за возможность подработать. Но с другой — вспоминалось, как Гоша болтал с тем мальчишкой. Не стоило съезжать: и дебилу было бы понятно, какие неожиданные дела нашлись у Гордеева в тот вечер.
Олесь еще два дня назад понял, как называется это чувство, но озвучивать даже самому себе не хотел. Это означало бы полную и окончательную капитуляцию, а в нем еще оставались остатки гордости.
На пару секунд удалось задуматься о смерти, но сильно рефлексировать не позволили работа, Катерина, Пашка (добрый гений). И Михалыч.
Да, Михалыч пробудил в Олесе редко используемую и почти забытую склонность защищать интеллигентов.
В один из вечеров, когда Олесь зашел в подъезд, возвращаясь из магазина, он обнаружил Михалыча и Гошу, беседующими о том, кто и куда должен пойти. Михалыч брызгал слюной, а Гоша, прислонившись к дверному косяку, терпеливо объяснял, что используемые фразеологизмы с точки зрения русского языка невозможны.
— Привет, — Олесь остановился и перевел взгляд с одного на второго.
Михалыч выглядел так, будто готов начать драку: кулаки сжаты, и без того маленькие глаза сузились в щелочки, из-под век полыхает гневный огонь.
Олесь решил, что будет на Гошиной стороне, хоть тот и мудак.
— Привет, — сказал Гордеев. — Твой друг решил, что мне нужно срочно найти другую студию, ибо ему мешают пидорасы по соседству.
— Да, блять! Нехуй тут притон устраивать, у нас приличный дом!
Рядом с замызганным Михалычем, заросшим щетиной и с немытой головой, Гоша выглядел просто идеально.
— Прекращайте, — сказал Олесь, — нашли повод.
— А хули он сюда своих пидовок водит?! — взвыл Михалыч. — Мне, может, противно видеть этих вафлистов у дверей своего подъезда!
— А мне противно видеть маргиналов, но я же не возмущаюсь, — сказал Гоша и ухмыльнулся.
— Михалыч, хорош, — сделал последнюю попытку Олесь. — В студии не притон, а тебе пора завязывать с пивом.
— А ты мне чо? — прищурился сосед. — Указывать будешь, пацан?
— Надо мне больно. Ты чего на человека наехал?
— Олесь, спасибо, — подал голос Гоша, — но я с твоим приятелем сам разберусь.
— А он мне не приятель, — сказал, брезгливо усмехнувшись. — Полупьяная скотина мало кому может быть приятелем. Жалко, что я раньше этого не понимал.
— Ты чо, блять, охуел? — удивился Михалыч. — Ты кого сейчас скотиной назвал?
— А как тебя еще назвать? — удивился в ответ Олесь. — Время восемь вечера, ты уже бухой в хлам, пристаешь к людям, слова нехорошие говоришь. У тебя проблемы, Михалыч? Недостаток общения?
— У меня проблем нет, — ответил тот. — А вот у тебя начались, энтегехент херов.
И двинул ему в лицо.
Олесь охренел поначалу: он-то думал, что придется растаскивать Михалыча и Гошу, а в итоге пострадал первым. Вдохнув побольше воздуха, замахнулся и ударил в ответ, отметив, что пузо у соседа рыхлое. От удара кулак даже не заболел.
— Эй! — Гоша попытался схватить его за руку, оттащить, тут же схлопотал по скуле от Михалыча, размахнулся, зарядил ему в челюсть, и завязалась нехилая такая потасовка.
Олесь метелил все, что под руку попадалось. Наверняка пару раз засандалил и Гоше тоже, но азарт подстегивал, в крови бурлил адреналин, и останавливаться не было никакого желания, несмотря на боль и заливающую губы кровь — старый друг умудрился всё-таки расквасить ему нос.
