Олесь открыл дверь своим ключом, разулся, положил ключи на столик в прихожей. Хотелось прислониться спиной к двери и закрыть глаза, но на кухне слышался шум воды — наверное, Катерина мыла посуду. Он подумал, что Катя быстро восстанавливается, что ей, наверное, понравится сидеть дома, с детьми. И само собой созрело решение не откладывать разговор о разводе. По дороге домой он позвонил родителям, долго собираясь с мыслями, хотел было посоветоваться, но понял, что маме, которая взяла трубку, не до того: она спешила обсудить Катю, ее самочувствие и снова очень тонко намекнуть о внуках. Олесь сдержался — сначала стоило поговорить с женой. Вообще мама вела себя странно: она несколько раз повторила, что все будет хорошо, и голос ее как-то звучал извиняюще.
Катерина в прихожую не вышла, она вообще редко выходила его встречать, и это тоже не нравилось в числе прочего. Олесь прошел на кухню, прислонился к дверному косяку и сказал, глядя жене в спину:
— Доброе утро.
— Привет, — не оборачиваясь, ответила она. — Тебе привет от мамы, она мне утром звонила.
Тещу Олесь не то чтобы очень любил, просто у нее были свои заскоки.
— От твоей мамы, — подчеркнув слово "твоей", повторила Катерина.
И все стало понятно, конечно: никакой ночевки у родителей не было, шито белыми нитками, где ты шлялся.
— Некогда было объяснять, — сказал Олесь. — Я собирался к ним поехать, но остался у Гоши.
Правду говорить нравилось: появилось чувство легкости, которое вкупе с посторгазменной усталостью придавало уверенности в том, что теперь все будет хорошо.
— У фотографа? — Катерина выключила воду, вытерла руки и наконец повернулась к нему.
— Да. Хотя это неважно, я о другом хочу поговорить.
— О чем?
— Присядь, — Олесь подвинул ей стул и включил чайник. — Будешь чай?
— Буду, черный.
Теперь, когда на полке появились модные чаи в жестяных баночках, можно было выбирать, и хотя бы за это Олесь был Пашке благодарен. Он насыпал заварку в чашку, дождался, пока чайник закипит, и залил ее кипятком. Катя молча ждала продолжения.
— Ты как себя чувствуешь?
— Хорошо. Мне на следующей неделе больничный закроют, нужно будет на работу выходить, хотя я уже сегодня могла бы... Так ты объяснишь, почему ночевал у Гордеева?
— А Пашка не здесь ночевал?
Она побледнела, глаза сузились в щелки.
— Что за инсинуации?
— Я знаю о вашем романе, — сказал Олесь просто. Не для того, чтобы ударить побольнее — сразу хотелось расставить все точки над И.
— У нас нет никакого... — начала Катя, но он ее перебил:
— …есть, и я не против. То есть... ты хочешь развестись?
— Ты меня бросаешь? — охнула она.
— Пей, пока не остыло, — Олесь подвинул к ней чашку. — Не бросаю. Предлагаю развестись. Я бы тебе даже квартиру оставил, но родители не поймут, с чего бы.
Когда-то его мать волновалась по поводу "понаехавшей" невестки, сейчас это было смешно вспоминать.
— Значит, выгоняешь?
— Катюша, ты сама себя слышишь? К чему эти страдальческие жесты? Ты меня не любишь, я тебя не люблю...
— ...значит, не любишь?!
— ... да прекрати уже! Не люблю, да. И наконец могу об этом сказать — у тебя же есть прекрасная замена. С готовыми детьми. Я даже готов съехать, пока вы не решите свои вопросы.
— Ты не у фотографа был. Я знаю, ты был с той певичкой, мне Паша...
— Катя, посмотри на меня.
Она подняла на него глаза, и Олесь почему-то не испытал сожаления. Наверное, потому что в них не было ни слезинки.
— Ты меня любишь? — спросил он.
— Д-да, — неуверенно ответила она.
— А Пашку?
— У нас нет никакого... — попыталась сказать она, но осеклась на полуслове.
— Будет, — уверенно сказал Олесь. — Во всяком случае Пашка настроен серьезно, и это чувствуется.
— Ты меня бросаешь, — повторила Катерина. — Ты меня не любишь.
— Катя, а ты что предлагаешь? Жить как раньше? Мне закрывать глаза на то, что Павел Николаевич забывает у нас дома свои ежедневники, проводит с тобой время, пока я на работе, просит посидеть с детьми?
— У Паши горе, у него жена...
— Я не против, — сказал Олесь. — Мы за последний год с тобой даже не разговаривали. Я болтался как говно в проруби и... в общем, неважно. Катя, мы абсолютно чужие люди.
— У тебя кто-то есть, — подытожила Катерина.
Накатила такая тоска, что хоть вешайся.
— Нет, — покачал головой Олесь. — Но можно сказать, что я тебе изменил.
— С кем?
Он набрал побольше воздуха и выпалил:
— С мужчиной. Ты можешь утешиться тем, что дело не в тебе, просто я гей.
Вот, назад дороги нет, понял Олесь, и сразу стало легче.
— Издеваешься? — уточнила Катя удивленно.
— Нет. Я гей и я переспал с мужчиной.
— С Гошей этим?
— Да какая разница? — начал злиться Олесь. — Я предлагаю развестись, а тебя волнует, с кем! Это все равно был только секс, — внезапно вспомнились услышанные накануне слова, — я не собираюсь за него замуж!
И тут Катерина, рафинированная интеллигентная Катерина выматерилась. Впервые.
— Ты мне ответишь?
— А я должна тебя уговаривать? Умолять? Ты же все решил, это же не вопрос был, ты в любом случае не передумаешь. Почему тебя так волнует мой ответ?
— И правда — почему? — Олесь встал, вышел в прихожую за сигаретами и отправился на балкон — курить.
