Дома в Полюстрово непохожи на грязно-белые кирпичи пискарёвских многоэтажек. Кирпичи жёлтые, вытертые, с еле заметным оттенком грязи, как плохо выбитый от пыли ковёр – и мне почему-то нравилось. На первом этаже были приторочены ящики для цветов; самая настоящая архитектура. Доставляло удовольствие считать их по очереди – ящик, ящик, ящик…. Тут же доживал свои последние дни старый универмаг. Стоял себе трёхэтажным чемоданом на углу, приземистый как безногий слон, ухмылялся тёмными окнами. Ничего интересного внутри не было. Снился он почему-то исключительно в мрачных тонах, вперемешку с кошмарами.
В кармане приходил в себя белк имени Францисска Ассизского. Хотя Дуняша сказала, что это белка была, а не «белк». Ладно. Называть белку Францисской я пока не привык. И продавать я её не собирался. Посмотреть бы на того, кто захотел бы дать за зверька меньше ста тридцати рублей!
– Не боись, Белк имени Франциска Асизского, мы просто ходим… гуляем, – бормотал я, хотя зверь не мог меня слышать.
И вот показалась рыжая надпись «Кондратьевский».
Вот мужик с игрушечными мышами… Пустые миски несут, поутру наполненные мотылём – значит, можно разворачиваться и брести обратно: рынок скоро закроется. Я всё боялся, что белка примется делать в рукав. Такие дела она оптяпывала очень ловко. Импровизировала как виртуоз-балалаечник.
В общем, слонялся я по полупустому птичьему ряду, пока не услышал:
– Стоять!
Голос был знакомым. Не обращать внимания и всё… до тех пор, пока не хлопнут по плечу или не наградят «боцманской каплей». Признаться, я уже начал привыкать к тому, что все вокруг безумно рады моему появлению, будь то Понка, или тётя Роза Холмолайнен. Так что в этот раз я решил не оборачиваться.
А голос опять:
– Стоять, Когыть, стоять! Стой, когда тебе говорят! Кхе! Пацн…
Из небольшой кучки любителей хищных птиц, линчующих ящерицу, выделился Карл Симеонович Лёйдхольд. Запахло Бернгардовкой, ужами и чаем из лебеды.
– Как дела, пацн?
Дед по-прежнему произносил всё на первый слог. Звучало это намного чеканней немецкого; пацн.
– Меня зовут Боря, – кисло сказал я.
– Помню. Не Боря, Крабов тебя зовут. Как поживаешь? На яркий свет без надобности не выскакиваешь? – дед спрашивал так, как спрашивает зубной врач о поведении новой пломбы. Интонации зубного врача мне не нравились.
– Не выскакиваю я никуда….
– На лунный, тогда, ползёшь? Бабы, небось, диву даются?
Он помолчал.
– Ну, ползают вокруг бабы?
Не хотелось рассказывать деду про неудачу с Понкиной.
– Дуняша! помните? Та, что с Гражданки дальше Ручья….
Дед насыпал горсть белых таблеток (этот запах был знаком, но откуда он? Всё из той же Бернгардовки?) и отправил в беззубый рот.
– Плёха та самая, значит?
– Что?
– Плёха… Хреново, говорю, когда такая гражданка вокруг тебя скачет… В каком ручье теперь живёт-обитает она?
– Не знаю… дальше Ручья.
– Тут не в ручье дело! Она в формалиновой банке должна жить! – заорал Кактусов дед неожиданно, – как всё ее племя – понял?
Нас прикрывал плоский пожарный щит с треугольными вёдрами («чтобы не спёрли»). Люди оглядывались. Я, пусть и с белкой в руке; но ещё мог сойти за молодого хулигана, с такими не связываются. Седой же, стройный, затянутый в сюртук Карл Симеонович на молодого хулигана совсем не тянул. Во взглядах прохожих читалось одно – помочь деду добраться до вытрезвителя.
– Закатай гражданочку в банку. – командовал дед. – Давай, Кострома. Тебе это, в сущности, нужно. Не мне, уж точно… не ей. А тебе!
Дед закурил, закашлялся и сбавил голос. Опять заговорил про любовь-чёрную магию и про то, что никто не возвращается к нему в Бернгардовку прежним. Называл меня Костромой… короче, производил впечатление буйнопомешанного.
Я уже очень хотел домой. Белка в рукаве собиралась какать.
– Ты только не ссы, – хлопнул по плечу дед, – главное, всё хорошо у тебя? А других, может, уже давно плохо!
Он обвёл рукой людей.
– Друзей новых завёл себе наш мальщюган. Подругу-дуру… Бабы за ним ползают… – он объяснял уже при всеобщем внимании: – Врагов наживает… но всех победит.
Как бы он не кликушествовал, как не кудахтал – всё же он доводил до моего сведения какую-то важную информацию.
– Приезжай ещё пацн в Бернгардовку. Траву покосишь – денег тебе дам. Сколько нужно дать денег?
Я уже вёл его под руку к выходу. Решил довести до трамвая, чтобы без дружинников обошлось: насчёт денег-то.
– Денег не нужно? Без денег будешь побеждать? Но как побеждать без денег?
– Да уж как нибудь… – бормочу.
– Нет! Тебе Когытя кормить надо. Он ждёт, не дождётся. Побед на личном фронте или общественном твоих ждёт. Поквитаешься ещё со всеми. Прежним сюда не вернёшься!
–– Вы уже про это говорили не раз, – перебил я, – а я вас сейчас как на трамвай посажу…
Дед притих и обрисовал ситуацию намного спокойнее.
