Ворвался в радиорубку, открыл дверь с ноги, крикнул «Здрасти!». Тьма была такая, что хоть глаза выкалывай – без разницы. Через секунду зажглись три зажигалки: высветилась неровная причёска завуча по воспитательной работе.
Я вынул клешню и ещё раз прокричал:
– Желаю здравствовать!
– Мысленно вхожу в ваш кабинет! – заорал кто-то из глубины радиорубки – Мысленно, прикинь! Он знал, о чём пишет…
Загорелся свет. Завуч по воспиталке закрывал телом шахматный столик с помятыми трёхрублёвочками. Папочка «Дело» в его руках – документы собраны не в стопочку, как у других завучей в школе, а болтаются собачьими ушками…
Как уже говорилось, я знал что делаю.
Я выхватил из портфеля коньяк, шлёпнул бутылкой по столу, добился того, чтобы на меня взглянули по-взрослому. Сработало. Завуч уставился на меня как на еду, иначе и не скажешь; особенно голодно он глядел на коньяк… наконец улыбнулся. Вслед за завучем улыбнулась новая училка литературы – загадочная фигура в туристских ботинках, с огромным рюкзаком для покорения Килиманджаро.
Кто привёл эту даму средних лет в нашу школу – никому не известно. Она никому не представилась. В учительской её обзывали туманно «наш будущий литературовед». Потом выяснилось, что зовут её Фрида Юрьевна. На заменах Фрида читала нам нараспев Буало с Нарсежаком и, кажется, про мальчика с зелёными пальцами, то и дело путая сантимы и сантиметры. В математике и истории она скользила и путалась, как попавший в паутину клоун-канатоход! В литературе – ладно, поверим… Что же касается Фридиной внешности… Возможно вам знаком бард Кукин – зелёновато-красного вида, с гитарой, располагающий к себе мужик, альпинист, тёртый калач и тому подобное. Литературовед была сделана из того же сорта альпинизма что и он. Располагала к себе куда меньше, хотя по степени тертости лица-калача могла посоперничать. И выглядело это так, будто они оба Кукины и сошлись вместе – допустим, два близнеца. В итоге чувствовалась неувязка. Литературовед всё-таки, как ни крути, была женщиной. Туристские ботинки ей совершенно не шли. Да и рюкзак тоже. Она глядела на меня так, как собиралась спеть песню «Мой маленький гном» (фьють-фьють). Но я не хотел быть маленьким гномом. Я пришёл по делу.
– Стенгазета, – начал сражение я, – правда ли, что начиная с седьмого класса в редакторы берут любого, кто дерзнёт? Так? Или, может, того кто ёрзнет?
– Ну, ты остряк… Колючку сможешь за неделю сделать? – спросил завуч по воспиталке.
– Ну!
– И про смешное?
– Ну! И про смешное.
– Сообрази мне что-нибудь про смешное… прямо сейчас.
– Боря ни с кем не поделился баклажадной икрой – вспомнил я (уголок юмора в газетах изучал регулярно).
– Это известное… А ещё?
– А ещё – «тортик покушал» (стихотворение Германа Лукомникова – прим автора), – тут я мрачно сымпровизировал.
– И чего? – приготовился смеяться завуч.
– Ничего. Просто тортик покушал… и всё.
Через минуту завуч шмякнул себя по голове так, что на лысине образовалась вмятина.
– Годится, – заорал он и подмигнул литературоведу. Фрида корпела над доской напоминавшей шахматную, только с крупными буквами поперёк доски: «Мангаля», – Тортик покушал – слышала? – говорит!
– Тортик говорит?
– Нет, не тортик! Он говорит. Тортик – покушал. А он говорит.
Литературовед удивлённо подняла глаза.
– Я же тебе говорил, Фридища! Талант везде можно найти. В любой школе! Тут все буквально вокруг хулиганы. А коль хулиган, так сразу Есенин. Правильно?
– Амальрик… – непонятно сказала литературовед. И сразу же сделала решительное движение рукой, выбрасывающей кубики.
Кубики простучали по доске, простучав «Ман-га-ля» как чечётка.
Обо мне начали забывать.
– Рисовать я не умею, – сообщил я на всякий случай.
Завуч хмыкнул и нанес по доске мощный удар кубиком в ладони. Хлоп – сказала доска. Так кидать тоже иногда разрешалось.
– Неважно! – грохнул он, – приходи когда хош. Бери фломастеры. Главное, рисуй «Колючку». Как видишь, так и рисуй, твою мать. Хоть всю неделю рисуй! Хоть обрисуйся… Но только так, чтобы в конце концов получилось – огого! Так чтобы – тортик покушал! Понимаешь?
По-приятельски кивнув, я насыпал себе полные карманы дефицитных двенадцатирублёвых, твою мать, фломастеров; огого! Подумав, я добавил к ним редкую конторскую точилку за полтора рубля – всегда интересовался, как это чудо работает.
Литературовед хотела что-то сказать вслед, но я не услышал – или она ничего не сказала. Зато было слышно, как по-весеннему завенел, запел её рюкзак, а она кряхтя нагнулась под столиком. «Тортик покушал» – раздался оттуда скептический хмык. Завуч одним движением вспенил коньяк. Кто-то, оставшийся неизвестным в глубине забурлил, принялся открякиваться, шаркая ножкой. Усмехнувшись, я решительно направился по направлению к выходу.
– Клещ! – кто-то с отчаянием прокричал мне вслед. – Рыцарь, забрало и плащ …Цыца!!
Слух мой работал весьма избирательно. В то время как кричали; «Цыца без твоего интеграла плачет!», мне слышалось скорее про рыцаря, забрало и плащ.
