Этот животный магнетизм был… ну, скажем, чем-то вроде общественной нагрузки – чем больше на себя берешь, тем больше на тебя взваливают. По его прорицанию выходило, что к совершеннолетию у Бори (Крабова) появится куча любовей всех возрастов («и полов», – добавил вредный дед шепотом). Море из задраенных люков чистой любви, рассерженных любовниц и злобных отвергнутых мужей, желающих моей смерти… короче, будет что-то такое, что в страшном сне не приснится.
Хорошо представляя себе армию отвергнутых Дуняш, под предводительством тёти Розы Холмолайнен, я замотал головой:
– Не не не…
Без проблем; имелся у деда и и запасной вариант. Хорошо учиться, слушать мамку с папкой, заниматься спортом.... А потом в армию отправиться. И там давить, давить, давить всех вокруг заработанным авторитетом.
Так что, в конце концов либо я всех победю, либо…
Одержу победу.
– Ещё что-нибудь? – хмуро спросил я.
– Выбирай…– дед хохотнул. Он вырвал из моей вспотевшей ладони свою чёрствую лапку и начал взбираться на ступеньку шестого трамвая. – Выбирай, пацн!
«Только не бабы», – подсказала клешня (непонятно с чего вдруг добившаяся права первого голоса). «И не армия», – угрожающе пришло откуда-то из-под пяток. «Если вдруг психану, то никакая армия со мной не справится», – добавил спрятавшиеся до поры до времени Капитан Коготь Карбованец.
– Армия Трясогузки, – вспомнил я.
– Решил? – высунулся из трамвая дед.
– Ничего не решил. Это я так.
Часть третья
Козья ножка
О белке мать теперь спрашивала постоянно. Коробка «клетка» стояла в углу, сложенная в несколько раз и примятая – на выброс. Карман куртки, в отличие от неё подавал некоторые признаки жизни; был надорван, мелко дрожал, а подающая признаки жизни белка скоро должна был вывалиться.
В конце концов, я спрятал Франциску в обувной коробке с надписью «Мокасины ЦЕБО». Коробка немедленно стала влажной и тёплой…
В какой-то из выходных я сидел и бился головой о воздух, пытаясь попасть в ритм песни, которую придумал бесноватый Кинг Даймонд.
– Картошку почистишь хоть? В миску натрешь… – мать выглянула ящеркой, лицом вверх. На висках у неё снова белели десятикопеечные.
Картошечку-то? Можно.
Срезая скрипевшие под пальцами картофельные лоскуты, я вспоминал о Бернгардовке; и то ли дед навеял, то ли Дуняша, то ли Кинг Даймонд … вспомнил про Эмиля того поганого. Из Ленинберга? Или откуда там, чёрт подери? Идиотское название вертелось на языке. Потом смотрю – новёхонькая тёрка лежит. В отличие от старой ушатанной тёрки, эта была острая как томагавк.
Задумавшись, я натёр в миску свои пальцы. Хорошо так натёр. Боли, правда, совсем не чувствовалось. Но подушечки покраснели и заболели; картошка едва успевшая потемнеть, окрасилась вишнёвыми сгустками. Не особенно задумываясь о том, что я делаю, я ушёл споласкивать руки в ванну.
Пока я мыл руки, папа обрадовался кровяночке. Он крикнул матери принести на запивку святой воды. Была у нас такая бутылка со святой водой из Песочного. С её помощью папаша бросал пить; он привык запивать святой водой всё, что съедал, жевал или так или иначе успевал надкусить…
Короче, он подцепил пальцем тёртой картошечки и запил её святой водичкой….
– У тебя кровь, – испуганно крикнула мама. – Течёт по подбородку…
Дальше можно было не вслушиваться. И так понятно, что я схлопотал. Папашу выворачивало и выплёскивало в раковину. Он ворвался в ванную. Внимание, опасный момент, удар по воротам – гооол! Отец вышиб дверь – уже вторую за месяц— и наотмашь съездил мне по физиономии.
Внутри меня саднило и клокотало, но клешню я не выпускал. Потому что чувствоал – кормлю своего Когытя такими проделками!
Белка чувствовала неладное. Она металась в коробке от мокасин. Коробка ходила ходуном. Краем глаза я увидел, как мама поймала её в падении и затолкала куда-то подальше, накрыв салфетницей.
Вытащить… задохнётся, – испугался я, но не мог ничего сделать.
В наказание меня заперли в ванной стирать бельё.
А ванную нашу, я, кстати, терпеть не мог. Там грибок на стене, пошлость на кафеле, гвозди забитые в пробку… И вот теперь ещё и наполненная бельём ванна!
Я упал в бельё лицом вниз и пролежал так минут пятьдесят. Потом стало холодно. Я напустил горячей воды – чтобы чуть-чуть бы и кипяток; в этом кипятке я продержался еще минут десять.
Подходил к концу учебный год. Кактус таскал портфель Понкиной. Алгебраичка Цыца отказывалась видеть во мне Ломоносова. Коржики и сахарные десятикопеечные язычки в буфете заменили на кашу… Эти мелочи меня не смущали. Бурлившую пенками кашу можно было перетерпеть, зная, что скоро учёба закончится. Удивляло другое – жизнь в школе не менялась все девять лет. Даже страшилку такую придумали: дескать, роли в школьном спектакле заранее распределены и отрепетированы! Учёбный процесс – спектакль с заранее придуманным сценарием! и хрен реализуешься; ни в скорочтении, ни в подступах к высшей математике, к которой у меня, как ни крути, был талант.
