Сценарий был составлен с таким расчётом, что Раков никогда не проявит себя перед классом, а Понкина ни разу не опоздает. На первом медосмотре каждому из нас прицепили табличку с цифрами; «шестой» или «восемнадцатый». Первое место было закреплено за каким-нибудь Добробабой или Головастенко, последнее, вероятно, за мной. Головастик, кстати, первым не хотел стать никогда; как-то предрёк с умным видом, что после школы будет качаться на люстре, посматривая на своё фото на красном дипломе как в зеркало; девочки завизжали, всем стало не по себе.
Когыть же невзирая на правила, шептал – если хочешь чего-то добиться, вперёд. Ломай стереотипы, берись за всё. Суй морду в огонь вместо хвалёного Головастикова. Рано или поздно система дасит трещину и алгебраичка Цыца снова скажет, что ты Ломоносов.
Прячась в учительской на медосмотрах, я когда-то примерил на себя все общественные нагрузки – от скуки. Теперь оставалось лишь вставить в коленкоровую кассу для счетных палочек бумажку с фамилией Раков…. Головастенко хохотнул, опорожнил специальный политинформационный портфель и ускакал в буфет, есть молочную кашу… я поплевал на руки и взялся за дело. Ох и скандал же поднялся, когда я разложил перед завучем Танищевой кучу вырезок из газеты «Футбол-Хоккей» и порекомендовал спросить за ближневосточный конфликт у комментатора Фарида Сейфуль-Мулюкова! «Головастенко! Где Головастенко?» – кричала отчаянно вслед Танищева. А я уже убегал контролировать процесс сбора макулатуры.
Уж и не помню, сгорела ли та макулатура или пункт взорвался… В школу после этого я не пошёл, убедив маму, что занят дополнительной нагрузкой на физкультуру. Сидел, слушал по радио квачей, сорудил дома турник и натренировался подтягиваться пятнадцать раз в клешневом захвате. Белка Францисск выучилась cо скуки впадать волшебную спячку; с того злосчастного дня она так и лежала в коробке от мокасин, накрытая для верности салфетницей.
Когда отсутствие Ракова заметили, я передал через Цыцу что перехожу на удалённое обучение.
– Сорвался, ворвался, – гудел встревоженный улей учителей.
Цыца высказалась, что, дескать, ещё можно всё изменить, если поговорить с родителями…Мать пришла с собрания злая. Весь вечер она добивалась ответа на вопрос, какая дрянь мной овладела – но мы оба знали, что это за дрянь. Я вёл себя плохо будто по злому наитию. Будто кто-то мной и вправду мной руководил. И по ночам я видел этого «кого-то». Вроде баба какая-то, но почему-то с пенистой, кудрявой бородой как у Посейдона.
Несколько раз я пытался рассмотреть эту бабу. Получалось в точности как с Понкиной; борода улетала, а баба хохотала ядовито-заливистым смехом… потом разваливалась на куски. Лица под бородой было не рассмотреть. На ней была кофточка Газелькиной и лосины Дуняши.
После собрания, учителя один за другим отказались принимать меня на уроках неподготовленным. Они заняли оборону; я усмехнулся и попёр с неожиданной стороны с абордажными крючьями. Беру и выстригаю себе нечто вроде ирокеза в виде кокошника. И одновременно начинаю штудировать учебники с утроенной силой! Учёба далась легко… Я стал уроки на две недели вперёд, а по алгебре даже больше (позаимствовал у Цыцы брошюрку с ответами). Теперь я знал всё от начала до конца, а вызывать к доске меня перестали (ещё бы, с таким коко …). Одна Цыца, наоборот – вызывала и вызывала меня, смотря с восхищением. Казалось, она была влюблена в меня, клянусь, без всякого животного магнетизма. «Ломоносов!», – то и дело кричала она.
В ответ на такие крики я взял за правило специально ошибаться. Потом шипел с камчатки правильный ответ, и Цыца за голову хваталась в недоумении….
Снова Понкина смотрела на меня недоумевающе. А Кактус при каждой подсказке мотал головой, пряча от меня глаза. На кго щеках нервно шевелилисья нитевидные червяки, пробиваясь сквозь асфальт кожи – словно опилки железные под магнитом или, допустим, раки в ведре без воды…
Дальше неинтересно. Как только я вернул себе звание Ломоносова, учить уроки мне надоело.
Что оставалось? Олимпиада? Частное предпринимательство? Торговать носками без калькулятора для бывшего чемпиона алгебраических олимпиад сложности не представляет. Цыца уже давно предсказывала мне карьеру кооператора. Но когыть решил, что надо все делать наоборот. Пускай моим новым увлечением станет стенгазета.
Этого уж от меня точно никто не ожидал!
Рано или поздно наследственность должна была заговорить, папа мой был писателем! Когда-то он написал сатирический мюзикл под названием «Планета Тили-бом». «Планету» гоняли по телевидению по выходным, а папа не получил ни копеечки. Всё оттого, что изначально повёл себя неправильно. Подробностей как именно он себя вёл, не сохранилось. А вот как надо было правильно – об этом родители очень любили поговорить. Я пару раз взял да и подслушал под дверью. Поэтому я точно представлял себе, что в таких случаях делают.
