Из-за карманов полных фломастеров, я шёл по коридору побоченясь. Удивительную точилку прижимал к ребрам клешнёй. Фломастеры высыпались и покатились как дрова на лесоповале. И тут на меня вдруг снизошло вдохновение! Нарисовать «Колючку»! Подумалось – а не начать ли прямо здесь, в туалете? Фломастеров куча… бумагой можно разжиться в Цыцыном кабинете. Ну?
Через десять минут я уже раскладывал фломастеры прямо на унитазе. Радуга не сошлась. Шесть сиреневых, два зелёных фломастера. Три фиолетовых и один, зачем-то белый; точнее сизый. Ещё там был горчично-коричневый, но куда-то успел укатиться. Хорошие, должно быть, фломастеры; такие вручают за первое место в олимпиадах. Наверное, их можно обменять на что-нибудь более стоящее у девчонок; они любят вести конспекты в три цвета с подчёркиваниями. Но сейчас мне хотелось рисовать… в общем, я нарисовал Колючку прямо на унитазе.
Получилось что-то вроде комикса про Капитана Карбованца. Колючкой был супергерой, как две капли воды похожий на Кактуса. Он был уделан с ног до головы такой бородой, как будто провёл годы на необитаемом острове. На первой полосе комикса он её сбривал, на второй садился на уродливый самолет, на третей безошибочно прокладывал курс и, наконец, на бреющем полёте (в прямом смысле, потому что брился он в самолёте тоже, чтобы не отвлекаться) вваливался в нашу школу. Там он жал руку директору Газелькиной и…превращался в Великого Колючку! А потом…
Тут, дочитав до места, где Великий Колючка давит авторитетом Лысого Веталя, ставшего для наглядности плоским, зав по воспиталке заржал.
– Найн. – сказал он, утирая со лба слёзы, – бракуем.
– Говорил же, что рисовать не умею, – обиделся я.
– Ну и что? – грозно спросил завуч.
Он приблизил моё лицо на расстояние вздоха. Мелко противно задышал, направил в лицо неосязаемую струйку чего-то горячего. Я тут же свял от неприятного запаха. А зав уже что-то приказывал грозным голосом. Мой Колючка и рядом не стоял перед таким вопиющим авторитаризмом.
– Слушай, ты – тараканище от образования! – орал он, шевеля усами. – У тебя неделя на стенгазету. Настоящую! Я проследить не могу. Но я в тебя верю.
И ушёл почти сразу. А я смог уйти лишь тогда, когда оправился от запаха кислых щей, наполнивших помещение. Тортик покушал!
Это ещё не все. В коридоре я получил удар такой силы, что шея загудела как линия электропередач; это Кактус прижал меня к стенке и врезал. Потом он сунул мне в рот мои скомканные комиксные наброски – я в угаре их по туалету раскидал… Щёки Кактуса шевелились под напором прущей изо всех мест растительности; под носом вырастала щетина, на глазах брови; школьный пиджак был перекроен женской рукой на манер бурки с шевронами и оторочен акварельным, играющим на электрическом свету мехом. Но главное – усы, элегантные усы! Элегантнее усов не было ни у кого в школе – даже у директора Леванчурадзе.
– Раков… ты мне больше не друг!
Я поспешил кивнуть; да, уж лучше так, чем разбираться, да в принципе мне и дела нет никакого.
Понкина тут же рядом стояла – лысая как коленка. Интересно, как это они вдвоём по улицам умудряются ходить? В милицию ведь заберут с такой внешностью.
Кажется, теперь это были мои враги…
Выбрался я через окно туалета на улицу – красота, кругом никого нет. Ни завучей тебе, ни Кактусов. Красота-красотища. Тёплое рябиновое солнышко светит. Бочка рядом со школой стоит – многолитровая с квасом.
Квасу что ли выпить, – подумал я, нашаривая в кармане четыре копейки.
Выпил квасу. Захотел ещё квасу – пожалуйста! Везёт вам сегодня Боря Раков! Ещё две копейки за подкладкой лежат, а вот ещё две – на телефонный звонок отложены.
От весеннего апрельского кваса внутри как-то потеплело и разуспокоилось.
До этого, признаться, там всё кричало и требовало – «К руководителю хора лучше иди! К руководителю хора! Не надо тебе никакой стенгазеты делать».
Дурень я был, что не послушался…
«Колючка», отняла у меня четыре прекрасных весенних дня. Газета начиналась со статьи о полной и безотлагательной реформе образования. Подписана она была непритязательно и со вкусом – Клещ Пискарёвский. Ниже шли претензии в адрес преподавательского состава.
К тому моменту я уже освоил мрачноватый юмор – недобро пошучивал на манер побывавшего в аду Лиона Измаилова. Фантазия побывавшего в аду юмориста тянула меня на дно и одновременно уводила в сторону от реальности как сбившаяся с заданного курса подлодка. Всё получилось ну совершенно на той самой волне, что заставила меня недавно накрошить в папину миску своих пальцев вместо картошки!
Вляпав пару некрологов прямо посредине газеты; я решил сделать аудиоприложение – такое, чтобы пластинкой торчало; журнал Кругозор! Подходящей пластинки, я, разумеется, не нашёл. Зато придумал кое-что новенькое: радиопостановку! И вот, раблезианская новелла «Ветер делают трусы» прочитанная по школьной радиоточке Фридой Юрьевной от лица второпях выдуманного юнната Востокова ознаменовала праздник по случаю первого выпуска нашей школьной «Колючки».
