Пульсирующая всеми оттенками красного и от этого казавшаяся живой чешуйчатая поверхность упавшей прогоревшей доски мертвела на глазах, превращаясь в пепельно-серую, и в конце концов приобретала зловещий, особенно на фоне белого снега, черный цвет. Вскоре после одного из таких падений остов, лишенный опоры, рухнул, и все почувствовали, что лишились чего-то главного, обеспечивавшего наше сравнительно мирное сосуществование с окружавшей нас суровой природой. Сидеть стало не просто неуютно, а жутко холодно.
Как вы думаете, сколько человек в отнюдь не летней одежде может поместиться в кабине трактора, даже если этот трактор – самый что ни на есть знаменитый «Caterpillar?» Правильно – все! Нас не пришлось долго упрашивать – через минуту на месте наших романтических посиделок у костра оставалась только яма с оплавленным краями, груда черных досок на ее дне и множество торчащих из снега коричневых пивных бутылок. Все остальное разместилось в кабинах тракторов и было перевезено в ангар, где наше PARTY продолжилось. В ангаре размещались дизеля электростанции, а потому здесь было тепло, светло и, стало быть, очень уютно. Особенно уютно было нам, кто уже около месяца по-настоящему не сидел в тепле, причем в таком тепле, где можно было ходить во весь рост, а не ползать на коленях, стараясь не удаляться от примуса далее чем на расстояние вытянутой руки, или же лежать в позе эмбриона в спальном мешке, стараясь согреть дыханием его ледяной кокон. В соответствии со всеми традициями полярного жанра появилась вторая бутылка «Smirnoff», окончательно стершая языковые и политические барьеры. Началось, что называется, братание солдат на позициях. Внезапно один из сотрудников станции, выглядевший постарше остальных и представившийся Кеном, после очередного брудершафта, стянул с себя свитер и сунул его мне. «Это тебе, – несколько раз повторил он, настойчиво тыкая свитером мне в грудь: – Бери!» Свитер был красивой крупной вязки и очень пушистый. Я на мгновение опешил, но затем почти инстинктивно стащив свой, связанный Наташей для моих антарктических экспедиций, протянул его Кену со словами: «Made by my wife[31], – для убедительности я ткнул себя в грудь, – my wife!» Эффект был потрясающим: Кен схватил свитер, прижал его к груди и… заплакал.
Концовка праздника запомнилась неотчетливо. Гренландский ерш в составе «Smirnoff & Tuborg» по силе воздействия был разительно похож на наш. К чести наших хозяев, они не обошли нас своим вниманием и развезли по палаткам на том же тракторе, нагрузив апельсинами и бананами на утро. В палатке было темно и холодно (сравните с ангаром). Уилл, как более опытный полярник, сразу постарался забраться в мешок, причем не без моей помощи, я же, разошедшись на празднике и почувствовав, что подкрепился недостаточно, решил поесть супа. Это было большой ошибкой: в процессе еды я по крайней мере дважды падал на наш импровизированный стол, всякий раз вызывая сонное изумление предводителя. В конце концов, так и не поняв до конца смысла всей этой затеи с супом, я залез в мешок и заснул как убитый. Особый романтизм моим сновидениям придавали бананы и апельсины, всю ночь перекатывавшиеся у меня в ногах.
