После ужина все разбрелись по своим палаткам, а мы с Уиллом еще некоторое время пребывали в сытом оцепенении, которое в десятом часу нарушил Джон. Он вторгся в нашу палатку облаченный в мою куртку с красным флагом на груди, по-видимому, уже не заботясь о несоответствии этой формы занимаемой им должности. Он притащил ящик пива с явным намерением продолжить вчерашнее знакомство. Но, к нашему стыду, на сей раз ни предводитель, ни я не смогли (а точнее, не захотели) составить ему компанию. Предводитель был явно напуган случившимся и не хотел повторения кошмаров предыдущей ночи. Я не был ничем напуган, но брал пример с предводителя, хотя все же позволил себе одну бутылочку на посошок с Джоном. Видя, что с нами каши не сваришь, Джон выполз из нашей палатки, прихватив с собой ящик с пивом. Насколько я мог судить по доносившимся в палатку звукам, его переговоры с остальными участниками экспедиции имели еще меньший успех: ни Джеф с Кейзо, ни, как это ни странно, французы не откликнулись на его пламенный призыв разделить с ним тяжелую участь борца с запасами «Tuborg» на станции. Забегая вперед, скажу, что пиво это не пропало даром и пропутешествовало с нами несколько дней в замерзшем состоянии, не теряя при этом своих вкусовых качеств после оттаивания.
Погода в течение дня: температура минус 11 – минус 5 градусов, ветер юго-восточный 7 – 10 метров в секунду, облачно, видимость плохая, мокрый снег.
Первые же километры пути наглядно продемонстрировали суровую справедливость папанинских предупреждений. Если бы мы, как те пионеры, прислушались к его мудрым советам, нам не пришлось бы, наверное, удивляться тому, что, несмотря на все еще неимоверную тяжесть нарт, собаки могли поддерживать более высокий темп движения, чем тот, который были в состоянии задавать им попеременно лидировавшие участники экспедиции, не отягощенные ничем, кроме своих побаливавших после вчерашнего голов.
Погода сохраняла нейтралитет по отношению к соревнующимся. Это означало, что и тем, и другим было одинаково плохо от резкого пронизывающего ветра, несшего мокрый липнущий снег, и отвратительной видимости, вынуждавшей делать частые остановки для корректировки курса. Плотная облачность, полностью скрывавшая солнце, превращала окружавший нас еще недавно серебристо-голубой мир в безликое, лишенное всяких очертаний, форм и теней пространство, залитое ровным матовым и казавшимся совершенно равнодушным светом. Единственным, что давало представление о том, где же все-таки находится снежная поверхность, были лыжи: их загнутые вверх острые носы, ритмически сменяющие друг друга, казалось, плыли в пустоте, и при каждом следующем шаге можно было в равной степени ожидать как взлета на какой-нибудь заструг, так и падения в не менее неожиданную яму. Собаки терпеливо поджидали, пока тот, кто самонадеянно взвалил на свои плечи обязанности лидера, поднимался после очередного падения, произнося при этом несколько громких и настолько крылатых фраз, что, несмотря на сильный юго-восточный ветер, они долетали до ушей самой последней собаки, отряхивался от снега сам и очищал свой висевший на груди компас, долго крутил его, пытаясь успокоить возмущенную очередным грубым вмешательством в ее личную жизнь стрелку, и только затем делал очередной, не очень уверенный, шаг. Вперед до следующего падения. Если бы собаки могли говорить, нам бы пришлось сегодня выслушать от них немало «приятных» слов, но они снисходительно и великодушно молчали, как бы позволяя нам реализовывать свое завоеванное в ходе естественного отбора право на лидерство.
Часам к пяти дававший себя с утра знать «датский синдром» окончательно улетучился: голова обрела прежнюю ясность, а ноги и руки – упругость, плюс к тому немного улучшилась видимость. Все это, вместе взятое, позволило мне уйти в отрыв и поддерживать непрерывное движение в высоком темпе почти до самой остановки на ночлег. Итог дня был впечатляющим: мы прошли 28,5 миль, или примерно 45 километров, что было выдающимся результатом, особенно в таких условиях.
