Часов в пять мы почувствовали, что пора собираться. Мы с Джефом, впрягшись в нарты, поехали убирать палатки и прочий скарб, еще остававшийся в лагере. Предводитель решил, что в одном самолете полетит вся французская группа, он сам, Этьенн и я, а в двух других – по 15 собак, остальные ребята и снаряжение. Скорее всего, предводитель рассчитывал на то, что в самолете корреспонденты наконец-то проинтервьюируют и его самого. Однако все внимание французской прессы было отдано Этьенну, и мы с предводителем тихо радовались в сторонке, наблюдая из иллюминаторов за медленно уплывающим в прошлое белоснежным парусом гренландского купола. Примерно через час полета мы вышли к побережью Гренландии. Ледник, местами отороченный темно-коричневыми скалами, обрывался неровной линией к пронзительно синему, свободному ото льда морю, на котором виднелись одиночные айсберги. Облачность висела только над куполом, а потому не мешала мне любоваться открывшимся величественным пейзажем. Прямо по курсу самолета сквозь легкий туман можно было различить очертания Земли Элсмира. Через полтора часа мы приземлились в Грис-Фьорде – одной из самых северных метеостанций Канадского архипелага. Здесь нам предстояло заправиться перед заключительным броском на Резольют-Бей. Аэродром представлял собой узкую, с трудом отвоеванную у окружавших ее скал грунтовую полоску, примыкавшую практически к самому урезу воды. Мы вышли из самолета и с наслаждением вдохнули пахнущий весной, несмотря на еще лежавший в некоторых местах снег, воздух. Мягкий оттаявший грунт податливо проминался под маклаками. Стараясь ступать по камням, я направился к берегу. Припай еще не взломало, а потому мне не удалось погрузить руки в море, зато по пути я увидел множество мелких ярко-фиолетовых цветов. На самом берегу заметил кладбище – деревянные кресты и огороженные камнями эскимосские могилы. На фоне старых покосившихся крестов, скрывавшихся в тумане скал и скованного льдом моря мы, в своих ярких одеждах, казались пришельцами из космоса. Один за другим приземлились остальные самолеты, но побеседовать с ребятами мне не удалось – Джон начал громко призывать пассажиров, вылетающих на Резольют, занять свои места в салоне. Еще полтора часа полета – и мы оказались в Резольюте. Здесь было заметно прохладнее, однако грунт на стоянке самолетов развезло и все мы, включая собак, моментально покрылись грязью. Нас уже ожидал для погрузки самолет все той же знаменитой компании «First Air», который и должен был доставить всех в отправную точку нашего путешествия – Фробишер-Бей. Погрузка собак в высоко расположенный над землею люк самолета окончательно испортила наш внешний вид: все мы уже с ног до головы покрылись резольютовской грязью, а тут еще неизбежные для голодных и потому нервных собак междоусобные конфликты, один из которых закончился печально для Джона Стетсона. Пытаясь разнять драчунов, он неосмотрительно поставил свою ногу, обутую в мягкий маклак, на пути устанавливавшего справедливый, с его точки зрения, мир Честера. В результате нога Джона оказалась надкушенной, а он сам заметно захромал, за что получил приставку к своей фамилии: Джон Стетсон-Сильвер.
В конце концов разместились, причем мы с комфортом – в креслах, а собаки, наши трудолюбивые, отважные, благородные, гордые и некормленные собаки, – вповалку на палубе самолета.
Вот она – цена человеческой благодарности! Впрочем, собаки, казалось, воспринимали эту вопиющую несправедливость как должное, что было еще одним свидетельством благородства и широты их натуры. Самолет вылетал в 23 часа, лету до Фробишера было около 5 часов, однако поспать, как ожидалось, не удалось, во-первых, из-за неудобства кресел (после спальных мешков на мягком снегу!), а во-вторых – из-за духоты в салоне самолета, что особенно остро чувствовалось после двух месяцев холодной свежей атмосферы гренландского купола. Я вообще заметил, что восстановление способности организма к терморегуляции при резкой смене температуры окружающей среды происходит достаточно медленно. Всякий раз возвращаясь из Арктики, что, как правило, происходило весной, я чувствовал себя не в своей тарелке – мне все время было жарко. Кутающиеся еще по зимней привычке в теплые одежды, мои сограждане подозрительно косились на мои не по сезону легкие рубашки, гадая, наверное, из какой больницы я сбежал. Примерно через месяц организм, наконец, перестраивался на необходимый режим, и я переставал производить на окружающих жуткое впечатление моржа-одиночки.
