Джеф воздержался от комментариев по поводу Годзиллы, но было видно, что это одна из его самых любимых собак, определяющая лицо, или точнее, морду его упряжки. Когда мы подошли к следующей будке, мне показалось, что, описав каким-то загадочным образом круг, мы вновь вернулись к Годзилле: настолько обитатель этой будки, Роден, внешне походил на своего соседа. Я невольно обернулся: цепь по-прежнему пока еще справлялась со своими прямыми обязанностями, удерживая Годзиллу на его законном месте. Перед нами была его совершенная копия: те же шварценеггеровские габариты и черная шерсть, и, только присмотревшись, я обнаружил-таки некоторые различия в облике собак. В отличие от своего более экстравагантного брата, Роден имел глаза совершенно одинакового темно-карего цвета, и если левое его ухо было, как и положено у ездовых собак, вполне треугольной формы, то правое немного подкачало – самый кончик его был слегка надломлен и свисал вниз.
Конечно же, ни у кого не повернулся бы язык назвать Родена (разумеется, за глаза) лопоухим, но тем не менее именно это свисавшее ухо придавало его морде весьма простодушное выражение, заставлявшее усомниться в его способности подарить миру своего «Мыслителя», как удалось когда-то его знаменитому однофамильцу. Я ничуть не удивился, услышав от Джефа, что Роден, как и Чубаки, является родным братом Годзиллы и что именно эта великолепная тройка составляет основную тягловую силу упряжки. Зато следующий пес по кличке Спиннер по внешним параметрам никак не походил на ездовую собаку. Среднего роста, покрытый короткой черной шерстью, он своим невыразительным хвостом и висячими ушами сразу напомнил мне одну из тех многочисленных дворняг, которые водились у нас в Шувалово. Тем не менее это была одна из собак, родившихся здесь на ранчо в результате селекционной деятельности Уилла и его добровольных помощников. Поскольку для экспедиции нам необходимо было подготовить не менее 40–45 собак, то Уилл, как правило, сохранял весь помет, а не только лучших щенков – этим и можно было объяснить присутствие в упряжках наряду с такими собаками, как Годзилла, и псов, подобных Спиннеру. Правда, при этом самых крупных собак Уилл все-таки на правах хозяина, как правило, собирал в своей упряжке, отдавая «гадких щенят» на воспитание и тренировку в упряжки Джефа и Кейзо. Надо сказать, что эти, на первый взгляд неказистые собаки в умелых и терпеливых руках могли превратиться и превращались, как показали наши последующие экспедиции, в отличных ездовых собак, на равных со своими более «породистыми» собратьями тянущих лямку и переносящих все невзгоды полярной собачьей жизни. Принцип, которого придерживался Джеф в подборе и расстановке собак, заключался в том, чтобы заставить каждую собаку в меру всех отпущенных ей природой и селекционным талантом Уилла возможностей работать на своем месте в упряжке и, самое главное, беспрекословно подчиняться командам погонщика. Этот принцип себя оправдывал, и поэтому упряжка Джефа, даже не имея, за редким исключением, в своем составе таких звезд, каковыми изобиловала упряжка Уилла, работала, как я смог очень скоро убедиться, четче и слаженней остальных упряжек, включая уиллову. Что же касается Спиннера, то он, очевидно, чувствуя слегка пренебрежительное отношение к себе со стороны «Творца», регулярно облаивал Уилла при каждом его приближении. Эта не совсем обычная реакция собаки, особенно в присутствии посторонних людей и тем более представителей прессы, смущала Уилла, и он неоднократно пытался задобрить Спиннера разными подачками, но тщетно.
