«O’key, dogs!» – веревка натянулась как струна, нарты остановились и – о чудо! – стали двигаться вверх. Это придало собакам дополнительные силы, а я их уже подбадривал на русском языке: «Еще чуть-чуть, ребята, Оп! Оп! Еще маленько!» Через несколько минут мы были на вершине холма. Выбравшись на ровный участок, я остановил собак и расцеловал их помордно! Дорога, по которой мы прошли, оказалась короче обычной метров на пятьсот, так что мы пришли в лагерь одновременно с упряжкой Муса, вызвав немалое удивление. Я понял, что эти собаки способны творить чудеса и рекордные 1200 фунтов на упряжке у Бэка из «Зова предков» – для них чуть ли не обычная норма. Благодаря отсутствию Уилла второй за все время тренировок выходной день нам удалось провести более содержательно. Это был в полном смысле слова weekend, что, как известно, на нашем языке звучит как уикэнд. При определенной фантазии, усиленной моим почти инстинктивным стремлением к нестандартным и упрощенным переводам с английского (таким, например, как «Cтоять, нахер!» вместо «Stop here!» в нью-йоркском аэропорту), этот самый уикэнд вечером мог бы со всем основанием быть оттранслирован как «Конец икоты», или, уже совсем понятно, как «Пьянству бой!». И мы действительно, даже не глядя на стол, еще, казалось, хранивший отпечатки гигантских тазов с морковью и помнивший угрожающий звон эмалированных кружек во время первого выходного дня, решительно собрались и втроем с Кейзо и Джимом ушли в ночь в сторону скрывавшегося за зубчатой кромкой леса островка цивилизации под названием Или. Не без труда, поминутно проваливаясь в рыхлый снег, мы добрались до берега озера, где после непродолжительных раскопок обнаружили старенький «Форд» Джима. Миновав хорошо расчищенную укатанную проселочную дорогу, освещаемую только светом наших фар, мы выбрались на ведущее к городу шоссе, черная лента которого, ограниченная повторяющими ее изгибы белыми канатами снежных брустверов, хорошо просматривалась благодаря фосфоресцирующим дорожным указателям. Шоссе плавно перетекло в центральную хорошо освещенную улицу Или, на которую, как на шампур, были нанизаны расходящиеся в обе стороны терявшиеся в темноте весеннего вечера узкие улочки. Мы проехали огромный освещенный изнутри параллелепипед супермаркета, на котором кроваво-красным, особенно ярким на фоне темного неба, цветом светились огромные буквы «ZUPS». Прямо напротив через улицу с освещенных афиш кинотеатра немного, как мне показалось, вымученно улыбалась Барбара Стрейзанд. Я даже успел разобрать название фильма «Nuts», что никак, даже с моими лингвистическими способностям, нельзя было соотнести со «Смешной девчонкой» – названием единственного виденного мной на родине фильма с ее участием. Джим прекрасно ориентировался в несложном лабиринте улочек этого уютного городка, и вскоре мы остановились около одноэтажного дома с огромным звездно-полосатым флагом перед входом. Несмотря на столь внушительную государственную атрибутику, это учреждение оказалось небольшим ресторанчиком, в котором, несмотря на относительно позднее время, было много народа. Мы остановились у входа, но отнюдь не в нерешительности, а просто в ожидании, когда нас пригласят, – так, видимо, было положено. Приглашающий – сама учтивость – возник рядом буквально через минуту. Хотя мы и не прятались друг за друга и нас было легко сосчитать, он все-таки после традиционного «Good evening» спросил: «How many?» и, услышав брошенное Джимом «Three!», полуутвердительно продолжил: «No smoking?» В ту пору в американских ресторанах еще существовало деление на курящих и некурящих посетителей. Это сейчас в борьбе за здоровый образ жизни практически во всех ресторанах Америки, равно как и на внутренних авиалиниях, курение запрещено, но нас это ни тогда, ни сейчас, к счастью, не касалось, и мы, не сговариваясь, дружно закивали головами. На этом все формальности завершились, и нас усадили за отдельный столик около огромного окна. «Командовать парадом будет Джим», – с чувством огромного облегчения подумал я, когда тот бегло просмотрев принесенное официантом меню, произнес: «Три порции мороженого, пожалуйста!». Чувство облегчения было вызвано главным образом тем, что в моих карманах не было ни цента. Капитал, оставленный Константином процентов не давал, а мой труд на тренировках оплачивался в натуральном выражении – иными словами, я был нищ.
