Гретель и тьма полностью

— Зачем ты мне это показываешь?

— Тебе не интересно?

— С чего бы?

Я подкрадываюсь и заглядываю из-под папиной руки. Там картинки уродливых дам и тролля. Наверху страницы — заголовок большими буквами. Я прочитываю по слогам: «Frauen, die nicht Mutter werden dürfen»[89].

— Почему тут написано, что им нельзя становиться матерями?

— Вдруг они передадут что-нибудь по наследству, — говорит Йоханна. — В смысле, ты посмотри на них. Едва ли они вообще люди. Иногда, правда, с виду не скажешь, что с ними не так…

Папа выхватывает журнал и сминает его в ком.

— Криста, иди во двор.

— Сам сказал, что я должна сидеть дома. Ты сказал…

— Делай, что велено. Сейчас же.

Уходя, я громко топаю, но потом на цыпочках возвращаюсь обратно — подслушать.

— Поразительно похоже на шантаж, — говорит папа. — Не ожидал от тебя.

— Не понимаю, о чем ты. — Йоханна делает вид, что плачет. У нее плохо получается. Затем она принимается извиняться, много-много раз. Чуть погодя папа говорит, что ничего страшного. Он берет ее за руку, в утешенье, и дает ей большой белый носовой платок со своими инициалами. Сморкается Йоханна так, будто лошадь угольщика фыркает в мешок с кормом. Мы с Лотти прячемся в цветущем кусте красной смородины — разглядеть пудреницу, которую вытащили у Йоханны из сумки. Она круглая и бледно-зеленая, с изображением дамы в старомодном платье и капоре. Я припудриваю нос Лотти и себе. Поглядевшись в зеркальце, мы стираем пудру и возвращаемся домой. Папа смотрит в стену. Йоханна улыбается.

— Хочешь сыграть в игру, Криста? — Она достает доску для «Damespiel»[90] и играет, как дура, чтоб я выиграла. С Грет было играть куда лучше. Она терпеть не могла проигрывать. Однажды, продув шесть раз подряд, она спихнула доску со стола и сделала вид, что случайно. — Чем теперь займемся? Знаешь какие-нибудь стихи, Криста?

Папе стихи Грет не нравятся, потому я мотаю головой и вместо стихов пою ей «Alle meine Entchen»[91]:

— Очень мило, — говорит она и принимается хлопать.

— Я еще не допела, дура.

— Криста! — орет папа. — Извинись немедленно. — Я делаю вид, что не слышу.

Посреди ночи приходит der Sandman. Раньше он всегда являлся с фонариком. Склонялся над моей кроватью и вынюхивал меня, а иногда щупал под покрывалом, а я притворялась, что сплю. Грет говорила, что, если крепко жмуриться, он не может своровать у тебя глаза, чтоб потом скормить их своим детушкам. Иногда я подглядываю, но открываю только один глаз, и то чуть-чуть. А наутро я знаю, что это не приснилось, потому что нахожу «Поцелуй негра» или «Шоколадный пфенниг» под щеткой для волос. Сегодня он забыл фонарик и все спотыкается и грохочет в темноте. Когда луна выбирается из-за своего облака, чтобы посмотреть, что тут происходит, Лотти шепчет мне, что это не Песочный человек, a Boggelmann. На полу — здоровенный мешок, а сам он шумит и открывает все подряд, ищет нас, и я быстро сую палец в рот, чтоб не закричать, потому что это der Kinderfresser, ужасный Детоглот, и мешок этот — с руками и ногами или даже детишками целиком. Я прячусь под кроватью, рукой зажимаю Лотти рот. Дрожу с головы до пят — сейчас даже хуже, чем когда пряталась от Грет после того, как порвала ее нитку жемчуга и она прибежала по лестнице с колотушкой для ковров, грозя выдубить мне шкуру.

Тут включается свет, потому что пришел папа. Der Kinderfresser превращается в тень.

Я быстро вылезаю. От папы странно пахнет. Он выбрасывает все из шкафов и ящиков, запихивает мою одежду и книги, игрушки и щетку в мешок.

— Папа, что случилось?

— Одевайся. Мы едем путешествовать.

— Домой, папа?

— Нет. В другое место, за море, далеко…

— Конрад? — входит Йоханна. На ней только корсет и трусы. Блестящие, розовые. У нее вислый зад и громадные сиси, но не такие большие, как у Грет. — Что ты делаешь?

— Я больше не могу. Опостылело. Мне нужно уехать отсюда.

— Не говори ерунды, Конрад. Ты пьян. Выспись хорошенько. Утром все будет иначе. — Она пытается его обнять. — Пошли спать.

— Оставь меня в покое, уродливая корова. — Папа отпихивает ее и принимается мыть руки воздухом. — Убирайся.

У Йоханны распахивается рот.

— Так нельзя. Мы же только что…

— Я не приглашал тебя остаться.

Тут Йоханна бьет папу по лицу и говорит очень скверное слово. Она колотит его кулаками в грудь, но он ее отталкивает и, спотыкаясь, уходит из комнаты. Йоханна укладывает меня в постель.

— Спи, Криста. Папа устал. Утром все будет хорошо.