Гретель и тьма полностью

— Даниил, ты предложил мне помощь. Можешь отвезти меня в Линц? — Беньямин глянул на ее маленькую руку и отвернулся, страшно разочарованный, что она не запомнила даже его имени.

— Даниил — это мой брат, — пробормотал он плоским мертвым голосом. — Даниил тебя нашел — и его друг Бруно.

— Беньямин, — поправилась Лили, глядя ему в лицо так нежно, что он тут же ее простил. — Конечно же.

— Линц далеко, целый день ехать — или даже дольше. Можем на поезде, думаю. Ты сама оттуда?

Она кивнула, но Беньямин не очень поверил. Он с любопытством вгляделся в нее. — Ты правда не помнишь, кто ты такая?

— Я сказала, что у меня нет имени. Это правда. Дело не в памяти.

— Ты убегала, когда на тебя напали?

— Нет. — Губы у нее задрожали. — Нет, я бежала куда-то, а не откуда-то. — Она показала ему таз. — Думаю, этого хватит. В доме всего трое.

— Лучше набрать полный, — сказал Беньямин. — Старая ведьма втихаря слопает половину.

Гуляя по саду в поисках первых осенних крокусов, безвременников — Colchicum autumnae, — что росли в изобилии под древним ореховым деревом и были ему утешением в надвигающейся осени, Йозеф заметил Лили и Беньямина среди фруктовых кустов — и замер. Увидел их головы, сдвинутые так близко, и ему стало нехорошо. Он сделал еще пару шагов, увидел, как Беньямин вкладывает ярко-красную малину меж девичьих губ, услышал ее громкий смех и отвернулся, кусая костяшки пальцев: злая зависть поразила его, острая, как удар в солнечное сплетение.

Не разбирая дороги, Йозеф ринулся прямиком через огород — к неприкосновенности своего кабинета, но глаза его так застлала влага, что он едва видел узкую тропку. Ноги не слушались, он давил травы направо и налево, выпуская на волю укоризненные ароматы — бессловесный язык съедобных растений: резкий цитрусовый дух лечебной полыни, навевающий воспоминания запах мяты, о каком Калпепер[84] — а также античные греки — говорил, что он возбуждает в стариках похоть; тмин, высаженный Гудрун, — от неверности мужей; едкая вонь руты — травы покаяния, сожаления. И вот наконец еще один запах, пьянящий всем тем, что прилежит к дому, — до того сильный, что висит в воздухе, как вкус, — дотянулся до него, забрал, и Йозеф понял, что забрел в кусты розмарина, где прачка развесила мелкое домашнее белье на просушку, как встарь. Он осел на мшистую скамью рядом и принялся растирать голени. Надвигалась старость; еще чуть-чуть этих глупостей — и он станет мишенью для насмешек или того хуже: как те достойные порицания старцы в Книге пророка Даниила, алкавшие юности и красоты Сусанны. Отец рассказывал ему эту историю полвека назад. Но лишь теперь Йозеф осознал, что Леопольду, который всегда казался древним, как многие отцы — своим отпрыскам, было почти пятьдесят — всего на семь лет младше самого Йозефа, — когда тот женился на красивой образованной дочери состоятельного торговца шелком. Йозефа пробило крошечным толчком — он осознал еще одно: Берте Землер, его несчастной матери, было всего двадцать два, почти как Лили. И то было не немыслимо…

Довольно. Обстоятельства совершенно иные. А Беньямин, он достойный молодой человек, может далеко пойти. Сыщешь ли пары лучше, если оставить в стороне вопросы веры — и если Лили и впрямь потерялась?

А если не потерялась? Поведение, которое он только что наблюдал, совершенно отличалось от того, какое она выказывала в формальной беседе. С Беньямином, казалось, ей легко и просто, она разговаривала, смеялась и двигалась без всякой дремотной зажатости или робости речей. Если Берта Паппенхайм подсунула ему в дом эту девушку, то Беньямин, столь легко увлеченный хорошеньким личиком, — несомненно участник заговора. Йозеф с трудом верил, что мальчишка мог предать его великодушную дружбу, но такое случалось и прежде. Вопреки его опеке, подаркам и гостеприимству своих владений — ни в чем из этого Йозеф ему не отказывал, — Зигмунд теперь не только выказывал равнодушие к нему на людях, но пренебрежительно отзывался в присутствии общих знакомых о застенчивости Йозефа, его чрезмерной осторожности, его странности — не только как профессионала, но и как мужчины. И все оттого, похоже, что Йозеф не смог признать in toto[85] установок своего бывшего коллеги на предмет сексуальной этиологии. Если ты не с Зигмундом — ты против него, и так было всегда.