Лидэль никогда не писал много писем. Линэль частенько строчила послания своим «подругам», которых потом ненавязчиво сдавала брату: какая в него влюблена, какая любит и какую придется завоевывать. Лоренсу по долгу службы (как шутили младшие) приходилось писать деловые письма, помогая отцу. А вот Лидэль всю эту писанину не любил, считая, что те кому он нужен (а нужен он многим), сами придут к нему, и предпочитал живой разговор. Только одному эльфу во всем мире он готов был писать многостраничные письма — любимой и единственной сестре. Именно с нею он делился историей, которая началось на их первом балу и продолжалась уже полгода. А ведь все было так невинно! Он всего лишь захотел отомстить этой сухой девице, а в итоге, как идиот (его терзали смутные сомнения, нужно ли тут «как»), бегал за нею, не получая никакой реакции. Хотя нет, реакция все же было, но совсем не такая, на какую рассчитывал принц. По воле случая (Судьбы, Света, Тьмы, Забытых Богов или же стечению обстоятельств) Эстель после отъезда родителей осталась в столице. От матери Лидэль узнал, что кузина обучается у Ниранэ, в лечебнице. Попасть туда не составило труда, помогла старая знакомая Шаэль Виранэ, дочь начальника дворцовой стражи и одна из возлюбленных принца. У нее в лечебнице работал младший брат, с которым Лидэль быстро подружился, насочинял ему кучу чуши и получил доступ к настоящему цветнику. Милые эльфиечки могли бы отвлечь принца от его «душевных переживаний», но он все же, в отличие от чистюли Лоренса, предпочитал более знатных девушек. И риск, и азарт завоевания, и более красивые лица. Но невинный флирт со служанками он себе позволил, надо же было как-то развлечься, пока охотился на Эстель. Та, словно специально, исчезала именно тогда, когда он появлялся в лечебнице. Лидэль не привык отступать и принялся проводить там едва ли не весь день. С кузиной он стал встречаться чаще, но каждый раз все ограничивалось парой дежурных фраз и вежливым «ваше высочество, меня ждут больные, я тороплюсь». Ему было не восемь весен, как Ловэлю, чтобы не понимать столь явных намеков: девица его нагло игнорировала. Любая на ее месте давно бы перестала играть в эти игры и уже сдалась, но Лидэль достаточно явно дал ей понять, что она ему интересна, и Эстель, по-видимому, решила этим воспользоваться. Не зря он в первую же встречу решил, что она гордячка каких поискать. Захотела, значит, поиграть с принцем? Решила, что он в нее влюбился, раз так долго добивается, и теперь хочет поставить на колени?
Ярости Лидэля не было предела. Выплеснув часть ее на семи листках письма к Линэль, он немного успокоился и пришел к выводу, что сам себя подставил. И надо теперь выбираться, а то еще не хватало, чтобы по Листерэлю пошли слухи, что второй принц покорился какой-то провинциалке. Нет, укрощать здесь будет только он, а не его! И первое, что он сделает, это лишит леди Рисанэ своего внимания. Тяжело же ей будет принять потерю его интереса, зато потом она прибежит к нему сама. Ведь наверняка уже успела похвастаться всем, что за нею ухаживает сам принц. Теперь не будет!
И Лидэль перестал каждый день наведываться в лечебницу, посвятив все свое время исключительно себе. К примеру, вновь переключился на милую Шаэль Виранэ. Она уже простила ему давнишнюю «оговорку» Лоренса и с радостью утешила «несчастного» принца.
Нейлин опять перевернулся на спину, чувствуя, что сон к нему сегодня упорно не хочет идти. В голову лезли неприятные мысли об орках, вспоминался рассказ генерала. Его Нейлин очень уважал, но не мог поверить, что светлого эльфа могли сломить какие-то дикари. Наверное, этому есть какое-то другое объяснение.
Нейлин подгреб поближе вторую подушку и обнял ее. Как бы не старался он думать о серьезных вещах, ночью мысли невольно возвращались к
Сам не заметив как, он уснул, убаюканный мерным тиканьем часов и трескотом насекомых за окном. Снилась ему прекрасная принцесса.
— Вы многое знаете, — вздохнула Эстель, опираясь о дверной косяк.
— Опыт приходит с годами, — с непоколебимым спокойствием произнес Ниранэ. Это был светловолосый голубоглазый эльф, как и все представители их народа, юный и прекрасный. Но в нем, как и в отце Эстель, чувствовался тот самый опыт. Годы отражались в голубых глазах королевского целителя.
— Заходи, садись, сегодня ты уже набегалась.
Эстель послушно закрыла дверь и присела на единственный в комнате не занятый табурет. Сам целитель продолжал стоять у стола и раскладывать свои рукописи.
— Вы поразительно спокойны: и с больными, и с другими посетителями.
— Мы, целители, видим неприглядную сторону жизни. Она есть даже у нашего благословенного Светом народа. Со временем привыкаешь. Тем более, — целитель провернулся к Эстель, — мой путь начинался в смутное время.
— Когда?
