— Возмутительно. — В комнату вошла мама: видимо, она уже успела выпроводить всех высокородных гостей. Вот что было у их матери не отнять, так это потрясающую энергичность и организованность. Она могла устроить или разогнать бал за полчаса.
— Мы же не будем это терпеть? Амелия оскорбила королевскую семью, — последний факт был единственной причиной, по которой мама так ратовала за честь Лоренса, но папа об этом не догадывался. Он о многом не догадывался, на счастье близнецов.
— Потому что надо вести себя так, чтобы тебе не отвешивали пощечины! — король явно не разделял позицию своей королевы. — Лоренс? Что произошло?
— Ничего, — процедил кронпринц. — Мы вели обычную светскую беседу.
— Он ее мать назвал человеческой подстилкой, — вставил донельзя довольный Лидэль.
— Лоренс?
Грозный взгляд отца переместился на старшего сына, а так как тому нечего было ответить (кроме правды), то все стало понятно без слов.
— Я разочарован.
Лоренс подавился вздохом.
— Лидэль с Линэль тоже их оскорбляли! — зло бросил он.
— Правда? Как же? — деланно удивился младший принц. — Мы молчали, когда ты подошел, а до этого у нас была
— Поэтому леди Рисанэ и леди Феланэ хотели от вас сбежать, а Нейлин выглядел так, словно вы…
— Что? — тут же подхватил Лидэль, увидев, как брат замялся. — Не придумывай.
— Я знаю вас!
— Не шуми, братец, сегодня ты уже достаточно наговорил.
— Хватит, — оборвал сыновей Лестер. — Идите спать, оба. Сегодня я разочарован во всех своих детях, но больше всего — в тебе, Лоренс. Я думал, ты осознаешь свой статус.
Лоренс резко встал и вышел, так ничего и не сказав. За ним, гадко ухмыляясь, последовал Лидэль. Последней вышла Линэль, которой хватило разума промолчать.
— Они твои дети, — укорила его Алеста. Ей было абсолютно плевать на все обиды Лоренса, но публичное оскорбление кронпринца могло плохо сказать на репутации всей семьи. — Ты должен их защищать, а не обвинять.
— Если они неправы, я считаю необходимым донести это до них, — холодно ответил Лестер и потом более тепло предложил: — Останешься?
Весь разговор проходил в покоях его величество, и теперь они с Алестой остались одни. Редкая в последние годы ситуация, но это был ее выбор. Еще до брака Лестер ясно дал понять, что не будет неволить супругу и навязывать свое общество, если она этого не пожелает. После рождения Ловэля она этого «не желала», но, возможно, изменит свое мнение.
Алеста холодно улыбнулась и безжалостно ответила:
— Нет, я устала. Мне хотелось бы отдохнуть, а в ваших объятиях, ваше величество, я не смогу это сделать.
Когда за ней закрылась дверь, Лестер опустился в кресло и, уронив лицо в ладони, устало вопросил у пустого пространства:
— О Свет, да что же я постоянно делаю не так?
Карета мерно ехала по улицам Листерэля. Каждый из мужчин был погружен в свои невеселые мысли. Нейлин болезненно переживал каждый миг разговора его высочеств, каждое их слово и взгляд. От осознания того, что, несмотря на все его нелепые надежды, он был для Линэль грязным ликаном, ему было так плохо, что если бы кто-то предложил сейчас юному полуэльфу отправиться на полувековую войну с северными орками, он не задумываясь бы согласился. Было невыносимо думать, жить, существовать, когда в глазах любимой он ничтожество. И он никак не мог этого изменить!
Сидевший напротив него Нарель также вглядывался в по-ночному темное небо, и мысли его были не менее безрадостны. Он думал об Алесте. На краткий миг — рядом с ней — он ожил и понял, что все то время, что он жил раньше, было пустышкой, лишь подобием жизни. Только рядом с ней, видя ее улыбку и слыша ее голос, он вновь дышал полной грудью, вновь начинал чувствовать… А потом случилось страшное, и все это рассыпалось. Нарель помнил, какой ужас охватил его, когда он увидел в центре скандала Нейлина.
— Вам очень повезет, если все закончится хорошо, — холодно предупредила Алеста, когда они уже уезжали. Она больше не была той самой эльфийкой, что он любил всю жизнь — она превратилась в королеву, — и он мог только издалека смотреть на нее и не обращать внимание на разрастающуюся в груди боль. Главное, чтобы не пострадал Нейлин. Вот только как бы заставить себя чувствовать не все?
— Прости, — раздалось тихое.
Нарель перевел взгляд на сына. Тот смотрел виновато.
— За что?
— За то, что испортил твою жизнь. Мне так жаль.
Нарель вздохнул и совершенно честно выпалил:
— Дурак ты мой, Нели. Ты — лучшее, что случалось в моей жизни. Я ни о чем не жалею.
Нейлин хотел было возразить, но поймал взгляд отца, полный боли, и промолчал. Он был не в силах мучить его еще больше.
