- Не хочу искать, - пробормотал я, хотя дело было не в этом. В тот момент я ненавидел деда да то, что он сделал с Енохом. Мне достались его осколки. Я чувствовал, что внутри него кто-то невообразимо горячий, полный сил. Был когда-то, пока он не разделил себя на части, которыми жертвовал, чтобы вытаскивать моего деда. Что за вид монстров мы представляем с ним, если мы жрем близких нас людей, называя это жертвами и подвигами? Я стянул мокрую и грязную одежду, наспех вытираясь полотенцем. От него удушающе пахло стиральным порошком, так, что, казалось, я провонял им насквозь. Енох бросил мне все, что могло удержаться на мне, и я принялся подворачивать штаны и закатывать рукава. Не думая, я обмотал цепь вокруг шеи дважды, лишь бы не потерять медальон. Он скрылся под тремя слоями одежды, которая также пахла порошком.
Если бы она пахла Енохом, я сошел бы с ума.
Вскоре мы стояли во дворе дома странных детей, молча отдавая дань памяти замечательным годам. Похороны Виктора были чем-то очень значимым, но не для меня. Мне было стыдно за тот укол ревности, который я ощутил, когда Енох положил на грудь Виктора одного из своих гомункулов. Но я тут же одернул себя. Идиотизм – ревновать к мертвецам.
Мы брели к докам под покровом ночи, похоронная процессия детей с жалкими пожитками, на лицах которых было столько же скорби, сколько и на простых детях этой войны. На нашем пути в доки нам никто не мешал, и вскоре мы распределились по лодкам, ухитрившись впихнуть только часть наших вещей. Остальное пришлось спрятать в лодочном сарае, но скорее для того, чтобы скрыть факт нашего исчезновения. Никому из нас, ну, может быть, за исключением Клэр, не верилось, что мы вернемся сюда. Я греб в одной лодке с Хью, Енохом и Эммой. Эмма постоянно твердила, что может грести не хуже мальчика, Енох же молчал, устроившись на деревянном возвышении возле моих ног. Дерево лодки было ювелирно высушено Эммой, и все же запах плесени все равно преследовал нас. Мы плыли молча, сохраняя подобие энтузиазм до конца волнорезов. Когда Эмма озвучила расстояние, я впал в глухое отчаяние. Меня нельзя было назвать сильным парнем, далеко не выносливым, но выбора у меня не было. Я греб в течении нескольких часов, стараясь не обращать внимания на жару. Я пожалел о теплых вещах, что натянул на себя. Мы двигались слишком медленно.
Я позволил себе отдаться невеселым мыслям. Что будет, когда мы переплывем пролив? Группа детей без единого взрослого вызовет подозрение даже у обычных людей. А ведь еще война. И твари. Чем больше я думал об этом, тем больше впадал в новые глубины отчаяния. Что мы можем? Среди нас есть совсем маленькие девочки. Наши способности поражают, но и они имеют предел. Я волновался за рану Еноха, хоть Эмма и прижгла ее. Я вообще волновался за него, и особенно из-за чертового медальона, греющего кожу над грудиной. Я снова вспомнил момент в его комнате, испытав своего рода волнение. Все могло быть понято двусмысленно. Почему-то мои мысли закончились на воспоминании о том, как я помогал ему переодеваться. Я видел голых парней на физкультуре миллион и один раз, и я не помню, чтобы меня это когда-то смущало. Но то, что я видел Еноха без рубашки, имело какой-то интригующий смысл, странную особенность, которая и рождало это волнение. Я рискнул подумать о том, что было бы, будь у меня в запасе хотя бы месяц. Ведь всего за несколько часов я буквально сошел с ума. Я никогда и ни в ком не испытывал подобной потребности. Енох дремал, подложив под голову на лавку рядом со мной свою сумку. Я мог беспрепятственно разглядывать его лицо, хотя я был уверен в том, что уже знаю его до последней черты. И все же я продолжал находить в нем что-то новое.
Туман настиг нас незаметно. Бронвин сочла это плохим знаком, я же больше волновался за свои руки. Натертые мозоли давно превратились из волдырей в эрозии, и я физически не мог держать весла. У Хью была та же проблема. С огромным опозданием я понял, что нужны были перчатки, но откуда мне знать особенности многочасовой гребли? В тумане мы моментально потеряли нужное направление. Поднявшийся ветер не сулил ничего хорошего.
