Я воспринял фургоны цыган как знак того, что наша смелость оценена кем-то сверху. Первые минуты я еще думал, что вскоре нас заметят, но уже через полчаса меня укачало, и я снова впадал в дрему. Часа сна было мало, ведь еще полчаса перед этим я успокаивался. Когда Енох был далеко от меня, я ощущал себя почти нормальным, вот как сейчас. Мне стоило подумать о многом, и, конечно, об обещании, которое я дал под властью момента. Вообще-то я не планировал остаться в живых, но и не хотел навеки оставаться в петле со странными детьми. Меня пугало то, что в отсутствие Еноха я испытывал лишь слабое ноющее чувство, как будто я просто скучал по нему, не более. Я не хотел делать его жертвой своего гормонального взрыва. Он заслуживал большего. Если бы я в самом деле любил его, разве сидел бы я так спокойно на другом конце вагона и думал о том, как мне избавиться от этого обещания? Нет, я не считал, что поступил неправильно, ведь я делал так, как хотел, но чем больше я думал о нашем последнем уединении, тем больше я понимал, что не могу быть объективен ввиду моих первых в жизни отношений вообще.
Проще говоря, я испугался. Пока он представлял собой неприступную крепость, мне было интересно, и о последствиях я не думал. Когда он подпустил меня к себе, я вообще ни о чем не думал. Но теперь я должен был запоздало наверстать упущенное, а я этого очень, очень не хотел. Ведь, начистоту, я был слишком молод, чтобы представлять себе выбор партнера раз и навсегда, слишком рационально воспитан до боли нормальной парой, пусть мои родители не любили друг друга. Я допускал нашу с ним связь как совпадение двух гормональных взрывов, потому так легко относился к нему, потому так легко рассуждал о том, что я влюбился в него и что я полюбил в нем. Я зарвался. Я не знал, что значит любить на самом деле. Я его хотел – да, может быть, пора бы и подумать об этом в моем горячем возрасте, но любить… Это серьезно. Я не знал, что это такое, а потому не понимал, люблю я Еноха или нет. Сейчас, покрываясь дорожной пылью, я смотрел на него, пожалуй, слишком внимательно, упорно игнорируя мелочи нашего страстного общения, которые услужливо выплывали в памяти.
Я достаточно проявил сознательности. Теперь можно было дурить дальше. Я пересел к нему, жалея, что не могу поцеловать его при всех. Я профессионально поймал его абсолютно призрачную улыбку, обращенную только мне. Ох, зачем я вообще обязан думать о последствиях. Если я умру завтра, почему не могу позволить себе немного запрещенной любви сегодня? Но я не имел права трогать его так, как хочу, из-за присутствия здесь остальных. Все сидели, погруженные в свои мысли, и только я держал взгляд Еноха, думая о недавних событиях. Мне было ни капли не стыдно за свое поведение, абсолютно. Я поймал его ладонь возле самой скамьи. Два Джейкоба во мне дрались в тот момент с удвоенной силой, ведь один требовал быть с Енохом честным, а другой не хотел думать о будущем вовсе. Я разминал его ладонь, положив ее к себе на колени. Хорошо-хорошо, его руки я действительно любил. Но любить человека – значит принимать его таким, какой он есть, а я понятия не имею, кто есть Енох. Я еще не переварил того, что те четыре сердца были для Мартина. Я не представлял, как он может хладнокровно стрелять в людей, даже если наутро они будут живы. Но я отлично понимал, что это не вызывает во мне отвращения, наоборот, его искусство владения оружием приводило меня в щенячий восторг. И все же я не знал его. Ничего о нем. Я хотел поговорить, но мне мешало присутствие остальных. Я успел позлиться, пока не вспомнил, что могу общаться с ним иначе. Пройдет, может быть, тысяча лет, но я буду прекрасно помнить ощущение его волос под моими пальцами. Я спросил разрешения, и он кивнул.
