Дождь льет, как из ведра. Я стою и держу какие-то инструменты на подносе, пока отец заделывает расколовшийся при переносе гроб. Из него пованивает, но я благоразумно отвернулся. Оба моих брата до вечера заняты двумя заказами на завтрашний день. Этим утром отец заметил, что с этой водной эпидемией у нас будет много клиентов. Это его радовало. Когда он радовался, я видел крепкие желтоватые зубы. Пока я не мог самостоятельно забить ни гвоздя, я был на попечении матери. Я знал, что такое пудра. Я умел закрашивать страшные пятна на лице людей. Мне было лет пять, когда я понял, что по лицам умерших можно понять, как они встретили свою смерть. Больше всего я люблю смотреть на тех, кто уснул и не проснулся. Они не пугают меня. Я рад за них. Это лучше, чем утопленник или сгоревшие на пожаре остатки. Кажется, в тот день был как раз утопленник. Как же сильно воняло. Дождь стекал с деревянного навеса нашего отдельного входа. Я зевнул. А ведь в нашем доме всегда воняет, вдруг подумал я, и если этот гроб кажется мне отвратительно пахнущим, то как воспринимают его обычные люди? Я зевнул, подавив тошноту. Отец справился довольно быстро и потащил меня за собой за руку, больно стискивая кисть. Он злился на меня с тех пор, как я сказал, что не хочу всю жизнь упаковывать людей для того, чтобы они гнили в земле. Он отбил мне всю задницу ремнем так, что я не мог сидеть два дня, но от этого наказания моя уверенность только крепла. Мне не с кем было дружить. В основном, конечно, из-за того, что я был все же сыном гробовщика, да и воняло от меня ужасно, но, помимо всего прочего, мы были слишком богаты, зарабатывая на смерти, среди остальной нищеты. Отец пихнул мне в руки сантиметровую ленту. А я ненавижу мерить их так же, как и одевать. Трупы похожи на кукол. Их руки и ноги невозможно согнуть. Думаю, что я всегда воспринимал их бесполезным остатком. Я не понимал, зачем надо так тратиться, чтобы засунуть эти отходы души в землю. Это же просто кусок мяса, ну как корова там, человека внутри больше нет! Самое смешное в том, что несмотря на ежедневные смерти, мой отец исправно тащил меня в церковь. И что, спрашивается, я должен был оттуда вынести, что Он любит нас, но убивает периодически, чтобы не задавались? Иногда мой отец приторговывал кое-чем. Когда я стал старше, я не раз видел, как он спешно зашивает тело под погребальным костюмом. Я не знал, зачем он режет их, пока не обнаружил его склад. Я не боялся органов в банках, это всего лишь запчасти, вот и все. Кто-то платил за них немыслимые деньги, и отец становился все более жадным. Он кричал на меня, чтобы в день я выдавал целый гроб, но я ненавидел это дело. Я делал криво и получал ремня. Если я ломал дерево, меня лишали еды. Мне было семь, когда я сколотил первый гроб для одной девочки из нищей семьи. Он был не отесан, грубо сколочен, но я гордился им. Отец сообщил мне, что у меня руки из жопы, и я помню это дословно как сейчас. В двенадцать я работал наравне с братьями и помогал отцу вытаскивать органы. Мне было интересно, что делает нас людьми, но потом я понял, что это не те органы, которые мы достаем, нет. Это то, что мы никогда не доставали. Это в голове. Мне было тринадцать, когда мои братья напились и гоняли меня по улицам. Я не мог убежать от них, не успевал спрятаться. Так я оказался в нашей «приемной», наедине с рядом столов с новыми клиентами, которых мать еще даже не обмыла из шланга. Там пахло мочой и дерьмом, потому что перед смертью человек больше не может удерживать себя. Я видел тех, кто умирал, выблевывая кровь. Я видел то, что у человека в животе, когда его кусал хищник. Я знал, как человек может умирать. Но я не понимал, почему тогда все человечество его живо. Особенно ярко я думал об этом именно в той комнате, которую, кстати, ненавидел. Здесь иногда бывали еще теплые тела. Я спрятался, но слишком поздно услышал, как меня закрыли. И отец, и мать не особенно интересовались мной, а потому я мог и заночевать здесь. Я кричал от ужаса, оставленный с темнотой наедине. Я не боюсь мертвецов, я не боюсь смерти. Я боюсь темноты и неизвестности. Я боюсь не знать, что меня ждет. Мертвецы – они как марионетки, а в злых духов я не верю, иначе бы наш дом давно взорвался бы от не упокоенных душ. Я боялся потеряться во тьме, но страх трансформировался в ужас лишь тогда, когда я услышал братьев. Однажды они избили меня забавы ради, и всем было плевать. В тот раз я уже мысленно видел себя на полу, задыхающимся от боли. Я не знаю, почему они ненавидели меня. Разница между нами составляла девять лет, но не все же старшие братья бьют младших за разницу в возрасте? Я был сложнее, чем их восприятие мира. Я не хотел быть таким, как они. В тот момент внутри меня что-то словно сломалось, когда я понял, что хочу умереть. Что больше я не могу жить так. В ужасе тьмы нашей приемной перед лицом опасности, которой я ничего не мог противопоставить, я сломался. Дверь наверху открылась, но кричал я не поэтому. Я кричал от того, что увидел, как тела наших клиентов поднимаются со своих мест. Я был оглушен собственным криком, отступая к стене. Я кричал до тех пор, пока они не окружили меня. Не моргающие, молчащие и желающие убить меня. Так я думал, пока они не повернулись спинами ко мне, заслоняя меня. Они защищали меня.
