- Я не доверяю им, - произнес Енох тихо. Я понимал его, ведь мотивы цыган, отказавшихся от награды и подставивших себя под удар, мне тоже были непонятны. Он словно просил меня не расслабляться. Как будто, черт возьми, я собирался это сделать. Мы были напряжены, сжаты, как пружины, когда выходили из клетки на чистый воздух. Против предупреждения Еноха, я слегка расслабился, когда узнал про странного сына вожака. Еноха не взяли в наше маленькое путешествие, и я тут же рассказал ему все, как только вернулся. Его тревоги это не уменьшило.
- Из-за одного мальчишки они подставили весь табор? Я не верю в это, - мрачно произнес он. Я хотел протестовать, но затем подумал, что Еноху не объяснишь привязанность родителей к детям, если в его детстве не было подобного. Начни я говорить об этом, я еще больше разозлил его.
- Посмотрим, - неопределенно ответил я, не желая, чтобы он перестал доверять и мне. Его устроил мой ответ.
Цыгане словно пытались загладить перед нами вину. Они кормили нас до отвала, и первую тарелку я буквально влил в себя, пачкая подбородок. Ко второй я додумался посмотреть на Еноха – он не прикоснулся к своей тарелке. В общем шуме и гаме я переполз на место рядом с ним, желая спросить, почему он не ест, но его прорвало быстрее, чем я открыл рот:
- С такой наивностью мы и дня не проживем, - прошипел он. – А если там снотворное? Если они договорились с тварями передать нас обезвреженными и подняли за эту цену?
Его мрачная логика была не так глупа, конечно, но наевшийся я осоловел и не хотел верить в такую вероломность. Я пообещал Еноху, что если не вырублюсь с хлебом во рту посреди разговора в ближайший час, он может спокойно поесть. Енох промолчал. Я вообще-то согласился с его мнением о том, что мы слишком наивны, но мы же дети, все еще дети, даже если мним себя очень взрослыми. Цыгане затянули первую песню, разрушая сонную атмосферу. Они передали нам странные, волшебно бодрящие напитки, и я вдруг открыл в себе целый колодец сил. Мне хотелось летать, смеяться, прыгать. Сейчас я понимаю, что никто не запрещал им подмешивать наркотические травы, но в тот момент я, я общем-то, был почти счастлив. Их волшебные ритмичные песнопения тянули меня в танец, и я боялся только ринуться в танец первым. Эту честь я уступил Эмме, и как только она вышла к девушкам в цветастых юбках, я бросился следом. Они учили нас двигаться, как цыган, и я хлопал, топал, прыгал, ощущая себя на седьмом небе. Их песни зажигали в нас огонь. Я кружил Оливию, я смеялся вместе с ними, и во всем этом буйстве красок их юбок, пламени, сумерек и волшебного стремительно темнеющего неба я перестал вдруг ощущать себя смертником. Я быстро учился их танцам, как и Эмма, и вскоре мы составили отличную синхронную пару. Ее улыбка была, в общем-то, поразительно красива, и я в который раз подумал, что мой дед дураком не был. А вот я был. Еще каким. В тот момент, когда я приподнимал ее за талию, так, как вожак поднимал свою жену над землей, я сожалел только о том, что Енох отказался танцевать. Я хотел разделить этот великолепный момент с ним, а не с ней, и даже словно пьяный, освобожденный от оков мрачной реальности, даже расторможенный танцами и песнями, наркотическим напитком я думал о нем. Эмма смотрела на меня счастливым взглядом, думая, что я очнулся от своих галлюцинаций и наконец посмотрел на нее, оценив ее красоту. И я правда оценил ее. И она проиграла темным кудрявым волосам, удивительным щекам, черным глазам и вечно равнодушному выражению лица. Ее губы казались мягкими и весьма нежными, и я точно знал, что боль от укуса ей не понравится. Я вообще ничего не хотел от нее.
Когда я наконец устал и плюхнулся на свое место, я обнаружил, что Еноха здесь нет. Сказать, что я не волновался – значит соврать. Я не мог сидеть на месте, не зная, где он. Я поднялся на ноги, слегка пошатываясь, и пошел осматривать фургоны. Я не мог его найти, и чем больше я ходил, тем страшнее картины приходили мне в голову.
- Постой.
Я чуть не подскочил от неожиданности, но увидел лишь Эмму. Я махнул ей и хотел идти дальше, как она набросилась на меня, прижимая к деревянной стене табора так же, как я когда-то Еноха к стене. Она была как пьяная, наверное, и я не отставал от нее, но я не ожидал от нее ничего из того, что она поспешила сделать. Я хотел спросить ее, какого черта, но заткнулся ее поцелуем, сбитый с толку от неожиданности. Я не лжец. Это было приятно, но не более того. Мне было все равно на то, что она делала со мной. Хорошо, что она быстро поняла это и отпустила. Как они, девушки, чувствуют это все по отношению к себе? Она отступила от меня, и я с облегчением вздохнул.
- Я подумала, что, - она замолчала, покраснев. В ее глазах стояли слезы. Мне было ее жаль, даже очень, но я ничего не обещал ей. В отличие, черт возьми, от Еноха. – Извини, - с усилием произнесла она, подавив свою гордость. – Они накачали нас чем-то. Это больше не повториться.
