Прыгун развернулся и в несколько прыжков вернулся обратно к нему. От Прыгуна пахло замешательством.
– Прыгун, когда я себя перестаю в руках держать, то мне самому за себя страшно, – сказал Перрин. – В первый раз со мной такое случилось сразу после встречи с волками. Ты должен помочь мне во всем разобраться.
Прыгун же просто неотрывно глядел на него, чуть свесив язык из приоткрытой пасти.
«Зачем я это делаю?» – подумал Перрин, качая головой. Волки мыслят не так, как люди. Какая тогда разница, что обо всем этом думает Перрин?
– А если я не хочу с тобой охотиться? – сказал Перрин. От этих слов у него сжалось сердце. Ему нравилось здесь, в волчьем сне, сколь бы опасным тот ни был. Вообще, с тех пор, как Перрин покинул Двуречье, с ним случилось немало всего удивительного и замечательного.
Но он не мог позволить себе вновь утратить самоконтроль. Нужно обрести равновесие. То, что он отказался от топора, было важным. Топор и молот – разное оружие: одно из них можно использовать только для убийства, тогда как второе оставляло ему выбор.
Но он обязан сделать выбор, раз и навсегда. Он должен держать себя в руках. И наверное, первый шаг к этому – научиться справляться с волком внутри себя.
– Не могу, – отозвался Перрин. Он повернулся, окидывая взглядом равнину. – Но я должен узнать про это место, Прыгун. Мне нужно научиться его использовать, контролировать.
– Я хочу, чтобы ты научил меня, – снова повернувшись к волку, сказал Перрин. – Хочу уметь управлять этим местом. Покажешь мне, как это делается?
Прыгун снова уселся на задние лапы.
– Как хочешь, – буркнул Перрин. – Поищу других волков, которые научат.
Он повернулся, возвращаясь на оставленный дичью след. Местности вокруг Перрин уже не узнавал, однако он успел уяснить, что волчий сон непредсказуем. Этот луг с доходившей ему до пояса травой и купами тисов мог быть где угодно. Где же ему отыскать волков? Чтобы найти их, он потянулся было к ним разумом, но обнаружил, что здесь это дается ему намного труднее.
Перед ним в высокой траве сидел Прыгун.
Перрин зарычал и сделал прыжок, который перенес его разом на сотню ярдов. И он приземлился среди травы на ноги, будто бы сделал обычный шаг.
А Прыгун уже был впереди. Перрин и не заметил, как прыгнул волк. Только что тот был в одном месте, а теперь оказался уже в другом. Перрин стиснул зубы, вновь мысленно стараясь отыскать других волков. Он почувствовал что-то, далеко-далеко. Надо постараться еще. Перрин сосредоточился, как-то собрался с силами и сумел проникнуть разумом еще дальше.
– Ты всегда так говоришь, – ответил Перрин. – Расскажи мне то, что я хочу знать. Покажи мне, научи меня.
Сразу после этого что-то ударило Перрина – будто бы тяжесть обрушилась на разум. Все исчезло, и его вышвырнуло из волчьего сна – так лист сметается бурей.
Фэйли чувствовала, как муж ворочается рядом с ней во сне. Она посмотрела на него сквозь царившую в палатке тьму; хоть тот и лежал рядом с нею на соломенном тюфяке, ей не спалось. Она выжидала, прислушиваясь к его дыханию. Перрин перевернулся на спину, бормоча что-то сквозь сон.
«Ну почему ему плохо спится именно сегодня?» – с досадой подумала Фэйли.
Неделя миновала с тех пор, как они покинули Малден. Беженцы разбили лагерь – вернее, несколько лагерей – рядом с водным протоком, ведущим прямо к Джеханнахской дороге, что находилась совсем недалеко.
В последние дни дела шли на лад, хотя Перрин считал, что Аша’маны слишком устали, чтобы открывать переходные врата. Вечер Фэйли провела с мужем, напоминая ему о тех нескольких веских причинах, почему он женился именно на ней. Несомненно, Перрин был преисполнен энтузиазма, хотя во взгляде была заметна какая-то необычная искорка. Не внушающая опасений, а скорее печальная. Пока они были в разлуке, что-то явно не давало ему покоя, и беспокойство его только возросло. Подобное чувство Фэйли вполне могла понять. Ей и самой являлись призраки прошлого. Никто и не думал, что все останется как было, но у нее не было сомнений: Перрин по-прежнему любит ее – любит всей душой. Этого достаточно, и ей не о чем было беспокоиться.
