Комната погрузилась в тишину. Наришма тихонько расспрашивал Мин о ее самочувствии, но, когда перестал говорить ал’Тор, умолк и он. Очевидно, Ранд считал Кадсуане ответственной за то, что мужской ай’дам был украден, но это же нелепо! Она защитила его самыми лучшими малыми стражами, которые ей известны, но кто знает, какими умениями и знаниями обладают Отрекшиеся, чтобы обойти подобную защиту?
Как вообще ал’Тору удалось остаться в живых? И что сталось с прочим содержимым этой шкатулки? Ключ доступа теперь оказался у ал’Тора или же статуэтку похитила Семираг? Осмелится ли Кадсуане спросить об этом? В комнате по-прежнему царила тишина.
– Чего ты ждешь? – наконец спросила Кадсуане со всей бравадой, на которую была способна. – Рассчитываешь, что я стану извиняться?
– Ты? – произнес ал’Тор. В голосе его не было даже тени каких-то эмоций – все то же холодное спокойствие. – Нет, полагаю, легче добиться извинений от камня, чем от тебя.
– Значит…
– Уходи с моих глаз долой, Кадсуане, – негромко промолвил он. – И если назавтра я увижу твое лицо, то убью тебя.
– Нет, Ранд! – воскликнула Мин, вскакивая с кровати. Но он на девушку даже не обернулся.
Кадсуане ощутила приступ паники, которая тут же оказалась сметена ее гневом.
– Что? – воскликнула она. – Что за глупость, мальчик. Да я…
Ранд повернулся, и, наткнувшись на его взгляд, Кадсуане вновь осеклась. Во взоре Ранда читалась угроза, какая-то непонятная тень в его глазах внушала ей такой страх, с которым, пожалуй, ее старое сердце уже не сможет справиться. Пока Кадсуане глядела на Ранда, воздух вокруг него словно бы начал коробиться, сгущаться, и ей как будто показалось, что в комнате отчего-то стало темнеть.
– Н-но… – Она поймала себя на том, что запинается. – Но ты же не убиваешь женщин. Все об этом знают. Ты даже Дев стараешься от опасности подальше держать, лишь бы кого-то из них не ранили!
– Меня вынудили пересмотреть это правило, – сказал ал’Тор. – И отказаться от него с сегодняшнего вечера.
– Но…
– Кадсуане, – тихо произнес он, – ты веришь, что я могу убить тебя? Вот здесь и сейчас, даже не прибегая к мечу или к Силе? Ты веришь, что стоит мне только пожелать, и Узор изогнется вокруг меня и остановит твое сердце? Такая вот… случайность?
Пусть он и та’верен, но такое невозможно. О Свет! Или все-таки возможно? Разве? Неужели он способен подчинить своей воле сам Узор?
И все же, встретившись с ним взглядом, Кадсуане действительно поверила его словам. Взглянув ему в глаза, она вопреки всякой логике осознала, что если она не отправится в изгнание, то неизбежно умрет.
И Кадсуане медленно кивнула, ненавидя себя – такую необычно слабую.
Ранд отвернулся от нее и снова уставился в окно.
– И чтобы твоего лица я больше не видел. Никогда, Кадсуане. Теперь ступай.
Ошеломленная, она повернулась и краешком глаза уловила, как от ал’Тора исходит кромешная тьма, отчего воздух сгущается еще больше. Оглянувшись, Кадсуане ничего не увидела. Стиснув зубы, она удалилась.
– Готовьтесь сами и готовьте армии, – приказал ал’Тор оставшимся, и голос его эхом раскатился по комнате. – К исходу недели мы выступаем.
Приложив ладонь ко лбу, Кадсуане прислонилась в коридоре к стене; сердце учащенно билось, по руке тек пот. Прежде она противостояла упрямому, но добросердечному мальчишке. Кто-то подменил этого ребенка взрослым мужчиной – самым опасным из всех, кого ей случалось встречать. И с каждым днем он все дальше ускользал от них.
И вот теперь – будь оно все проклято! – Кадсуане не имела ни малейшего представления о том, как быть дальше.
Совершенно измотанный после двухдневной скачки, Гавин верхом на Неукротимом въехал на невысокий холм, что высился к юго-западу от Тар Валона.
Вообще-то, местность вокруг уже должна была зеленеть от весенней поросли, но склон холма перед ним покрывали лишь клочья жухлой травки, погубленной зимними снегами. Однообразно-бурый пейзаж нарушали видневшиеся тут и там островки чернодрева и тиса. Он насчитал немало рощиц, вместо которых теперь красовались одни лишь пеньки. Военные лагеря пожирали лес, подобно голодным жукам-древогрызам, изводя деревья на стрелы и дрова, пуская их на возведение построек и осадных сооружений.
Гавин зевнул – ему пришлось проскакать ночь напролет. Армейский лагерь Брина был хорошо укреплен, в нем царили деловитая суета и постоянное движение. Войско подобной численности порождало в лучшем случае организованный хаос. Небольшая кавалерийская группа могла передвигаться налегке – так и действовали Отроки Гавина; подобный отряд, даже увеличившись в числе до нескольких тысяч, все равно оставался подвижным. Поговаривали, что опытные конники, такие как салдэйцы, могли формировать семи- или восьмитысячные отряды, которые при этом нисколько не утрачивали быстроты и легкости передвижения.
