– Кому служить? – задумчиво промолвил Брин. – Порой наши способности пугают нас самих. Чем становится способность убивать, если для нее не находится выхода? Растраченным попусту талантом? Тропинкой, идя по которой превращаешься в убийцу? Сила защищать и беречь – пугает. И вот ты ищешь, кому бы отдать свое умение, того, кто сумеет мудро распорядиться им. Необходимость выбирать грызет тебя, даже после того, как ты сделал выбор. Чаще я замечаю эти сомнения у молодых. Мы, старые псы, счастливы тем, что для нас есть местечко у очага. Если кто-то велит нам сражаться, нам не хочется слишком уж будоражить все вокруг. Но молодые… они задумываются.
– Вы задавали себе этот вопрос? Хотя бы раз?
– Да, – ответил Брин. – И не однажды. В Айильскую войну я не был капитан-генералом, но я уже командовал людьми. Тогда я не раз и не два задумывался над этим.
– Как можно было задаваться вопросом о выборе стороны в Айильской войне? – нахмурившись, спросил Гавин. – Они же пришли убивать.
– Они явились не за нами, – ответил Брин. – Им нужны были только кайриэнцы. Конечно, сразу это было непросто понять, но, по правде говоря, кое-кто из нас задумывался. Ламан заслуживал смерти. Почему должны умирать мы, встав у них на пути? Возможно, многим из нас следовало бы задать себе этот вопрос.
– Тогда каков ответ? – спросил Гавин. – Где ваша верность? Кому служу я?
– Я не знаю, – откровенно ответил старый военачальник.
– Так зачем вообще спрашивать? – грубо отозвался Гавин, резким рывком осаживая лошадь.
Брин, натягивая поводья, обернулся к нему:
– Я не знаю ответа – потому что его нет. Так или иначе, но каждый сам решает для себя. Когда я был молод, то сражался ради славы. В конце концов до меня дошло, что в убийстве мало чести, и я понял, что изменился. Потом я сражался, потому что служил твоей матери. Я был ей верен. Когда она не оправдала моей верности, я снова начал сомневаться. Каков итог тех многих лет служения ей? А те люди, которых я убивал во имя нее? Ради чего все это было? Какое это имело значение?
Седой генерал повернулся и, тряхнув поводьями, послал свою лошадь вперед. Догоняя его, Гавин пришпорил Неукротимого.
– Ты удивляешься, почему я здесь, а не в Андоре? – спросил Брин. – Да потому, что я не могу уйти. Потому, что мир меняется, и я должен быть частью этих перемен. Потому что, когда в Андоре у меня отняли все, мне нужно было куда-то девать свою верность. Узор дал мне такую возможность.
– И вы сделали свой выбор лишь потому, что представилась возможность?
– Нет, – произнес Брин. – Потому что глупец. Вот потому я за нее и ухватился. – Брин взглянул Гавину в глаза. – Но остался я потому, что так правильно. То, что разломилось, должно снова стать целым, а мне довелось увидеть, что способен сотворить с королевством плохой правитель. Нельзя допустить, чтобы Элайда утянула за собой весь мир.
Гавин вздрогнул.
– Да, – сказал Брин. – Я и в самом деле стал им верить. Глупым женщинам. Но, во имя Света, они правы, Гавин. И то, что я делаю, – правильно. Она права.
– Кто?
Брин покачал головой, бормоча:
– Проклятая женщина.
«Кто? Эгвейн?» – удивился про себя Гавин.
– У меня на то свои причины, парень, и для тебя они вряд ли так значимы, – заметил Брин. – Ты же не один из моих солдат. Но тебе нужно будет принять решение. Наступают непростые дни, и ты должен встать на чью-то сторону. И ты должен понимать, почему сделал такой выбор. Вот и все, что я скажу об этом.
Он дал коню шенкеля, пустив его вперед быстрым аллюром. Вдалеке Гавин разглядел очередной сторожевой пост. Когда Брин в сопровождении своего эскорта направился туда, Гавин поотстал от них.
Выбери сторону. А если Эгвейн не пойдет с ним?
Брин прав. Что-то надвигается. Это можно было почуять в воздухе, почувствовать в слабом солнечном свете, сумевшем пробиться сквозь облака. Можно было ощутить, как в отдалении, где-то на севере, будто бы потрескивают за темнеющим горизонтом некие невидимые разряды, подобные темным молниям.
Война, битвы, конфликты, перемены. Гавина не оставляло чувство, будто он не в состоянии осознать, что же это за разные стороны. Не говоря уж о том, какую из них он должен выбрать.
Несмотря на то что влажная жара подвергала испытанию ее способность «не замечать» погоду, Кадсуане продолжала носить плащ с надвинутым капюшоном. Она не осмеливалась ни опустить капюшон, ни снять плащ. Слова ал’Тора были точны: если он увидит лицо Кадсуане, ее казнят. Айз Седай считала, что лучше несколько часов потерпеть неудобства, а не рисковать собственной жизнью, даже если она уверена, что ал’Тор преспокойно сидит в том поместье, которое совсем недавно себе присвоил. Нередко мальчик появлялся там, где его не ждали или не желали видеть.
