Это был лагерь Странствующего народа, Туата’ан. Почему она попала сюда? Эгвейн задумчиво обошла вокруг костра, разглядывая фургоны, краска на которых казалась свежей, без пятен и трещинок. Этот караван был гораздо меньше того, в котором она когда-то побывала с Перрином, но чувства он пробуждал схожие. Ей казалось, что она слышит пение флейт и стук барабанов, она могла представить себе вместо бликов костра тени от танцующих мужчин и женщин. Танцуют ли Туата’ан по-прежнему, даже под этим нагоняющим тоску небом, когда ветра полны дурных вестей? Есть ли место для Лудильщиков в мире, который готовится к войне? Троллокам нет дела до Пути листа. Может, эта группа Туата’ан ищет убежища от Последней битвы?
Эгвейн присела на ступеньки сбоку фургона, который передом был повернут к костру, и на миг позволила своему наряду превратиться в простое двуреченское платье из зеленой шерсти, подобное тому, которое она носила, когда впервые побывала у Странствующего народа. Уставившись в несуществующие языки пламени, она вспоминала и размышляла. Что стало с Айрамом, Райном и Илой? Наверное, живы и здоровы, сидят у костра где-нибудь в лагере, похожем на этот, и ждут того, что сотворит с миром Тармон Гай’дон. При воспоминаниях о былых днях, когда она флиртовала и танцевала с Айрамом под сердитым, полным неодобрения взглядом Перрина, Эгвейн улыбнулась. Какое было простое время, хотя Лудильщики, по-видимому, всегда жили просто и умели не усложнять себе жизнь.
Да, этот караван будет танцевать. Туата’ан будут танцевать до того самого дня, когда Узор сгорит дотла – и им не важно, найдут или нет они свою песню, не важно, опустошат или нет мир троллоки или же его уничтожит Дракон Возрожденный.
Неужели она потеряла способность видеть то, что для нее наиболее дорого и ценно? Почему Эгвейн столь яростно и решительно борется за Белую Башню? Ради власти? Из гордыни? Или потому, что чувствует, что так и в самом деле будет лучше всего для мира?
Собирается ли она выжать себя досуха в этой битве? Она остановила – или, вернее, остановила бы – свой выбор на Зеленой Айя, а не на Голубой. Отличие для нее состояло не только в том, что ей импонировало в Зеленых – как они смелы и решительны, как они сражаются; она считала, что Голубые излишне сосредоточенны. У них перед глазами – только одна цель, а жизнь – штука куда более сложная и многогранная. Жизнь – для того, чтобы жить. Мечтать, смеяться и танцевать.
Гавин – в лагере Айз Седай. Эгвейн утверждала, что выбрала бы Зеленую Айя за их воинственность и решительность – это же Боевая Айя. Но втайне, будучи откровенна сама с собой, она признавала, что еще одной причиной для такого ее решения был Гавин. У Зеленых сестер считалось вполне обычным делом выходить замуж за своего Стража. Эгвейн непременно сделает Гавина своим Стражем. И своим мужем.
Она любила его. Она бы связала его узами. Верно, эти желания ее сердца не столь важны, чем судьбы мира, но тем не менее они все же важны.
Девушка встала со ступенек, и ее платье снова превратилось в бело-серебристое одеяние Амерлин. Она сделала шаг вперед, позволив миру вокруг перемениться в один миг.
Эгвейн стояла перед Белой Башней. Подняв голову, девушка провела взглядом по всей высоте изящного – но вместе с тем величественного – шпиля. Хотя небо представляло собой черное месиво, что-то отбрасывало от Башни тень, которая падала точнехонько на Эгвейн. Это какое-то видение? Громадина Башни нависала над девушкой, которая ощущала ее вес, будто бы сама держала Башню, обхватив руками стены, не давая им растрескаться и обвалиться.
Она долго стояла там, под бурлящими небесами, в тени, которую отбрасывала на Эгвейн колонна идеальной формы. Она стояла и смотрела на самую верхушку шпиля, решая, не пришла ли пора просто дать Башне упасть самой.
«Нет, – подумала Эгвейн. – Пока еще рано. Еще несколько дней».
Девушка закрыла глаза и снова открыла их уже в темноте. Тело внезапно наполнилось болью: на спине ремнем содрана кожа, руки и ноги сведены судорогой оттого, что в тесной камере их невозможно было распрямить. Пахло прелой соломой и плесенью, и Эгвейн знала, что, если бы ее обоняние к этому уже не привыкло, то она ощущала бы и запах собственного немытого тела. Девушка подавила стон – снаружи были женщины, охранявшие ее и удерживавшие отсекающий ее от Источника щит. Она не позволит им услышать от нее ни ропота, ни недовольства – пусть даже в виде обычного стона.
