— Триста лет назад на этом месте шумела священная роща. — Ситул очертил рукой круг. — Тысячелетние дубы в четыре обхвата, под кроной каждого можно было спрятать все повозки на этом дворе. Маэвы издревле молились в этой роще богам, светлоликой матери — Линнутее и грозному отцу Смиару, родителям всего сущего, кроме людей. Здесь царил мир, и кровники забывали былые обиды, здесь заключались нерушимые союзы и приносились страшные клятвы. Сюда приходили больные, испить целебной воды знаменитых на весь Север родников. Самые красивые девушки посвящали себя служению Линнутее, становясь неприкосновенными жрицами-мираитэль. А потом пришли люди, убили жрецов, изнасиловали мираитэль и срубили деревья. Целебные родники иссякли, на их месте ныне свинарники и отхожие ямы. Все исчезло, но осталась память и корни священных дубов где-то там, в глубине. Они до сих пор живы, я чувствую это. Они спят, готовясь выпустить зеленеющие ростки. Каждый маэв мечтает здесь побывать. Мне повезло.
Скорбь и тихая радость Ситула незаметно передались Бучиле. Веками люди и маэвы уничтожали друг друга, слишком разные, слишком чуждые, слишком другие. Жалел ли Рух? Вовсе нет. Сильный забирает у слабого все. Несправедливо? А жизнь вообще крайне несправедливая вещь. Один богат, второй беден, третий болен, четвертый несчастен, пятый забыт. Каждому своя чаша боли и бед. Маэвы свою испили до дна. Не приди люди, что бы изменилось для них? Наверное, ничего. Дикие, неспособные к созиданию, режущие друг друга без всякого повода. Народ, рано или поздно обреченный кануть в небытие. Люди дали им повод сплотиться перед лицом общей угрозы. Но маэвы просрали свой шанс, погрязнув в раздорах и склоках. Часть ушла служить людям, часть прячется по лесам. Конец и для тех и для других будет один. И можно сколько угодно цепляться за прошлое и корни священных дубов, вырубленных многие годы назад. Ничего уже нельзя изменить.
— Тогда зачем пошел в «Волчьи головы»? — спросил Рух.
— У меня не было выбора, — отозвался маэв. — Вернее, был, но не из тех, что подходят. Служить Лесной страже или подохнуть. Выбор очевиден, не правда ли?
— Ты забыл еще один вариант, — возразил Рух. — Многие из ваших приходят к людям, работают в поле, мостят дороги, пытаются жить.
— Пф, трусливые выродки, забывшие Закон Леса, — скривился Ситул. — Истинный маэв никогда не осквернит руки рабским трудом. Удел маэва — охота или война.
— Много навоевали?
— Война ради войны, а не война ради победы, — торжественно и распевно отозвался маэв. — В этом суть, в этом Лесной Закон. Лес нельзя победить, рано или поздно он дает новые всходы и забирает свое.
— Веришь, что село вдруг исчезнет, нарастут новые дубочки и маэвы будут вновь резвиться среди деревьев в чем мать родила? — фыркнул Бучила.
— На все воля Леса. Ты ведь слышал про село Заозерье?
— А кто не слышал? Заозерская резня до сих пор на слуху, даже спустя столько лет, — кивнул Рух. В 1674-м банда маэвов напала на село, все жители были зверски убиты, мужчин пытали, детям разбивали головы, стариков сжигали живьем, изнасилованным женщинам вспарывали животы. Сто сорок семь искромсанных трупов и пепелище, украшенное молодыми дубовыми ветками.
— Угадай, что сейчас на месте Заозерья? — улыбнулся Ситул. — Правильно, лес. Буйная, сочная поросль. Надеюсь, я ответил на твой вопрос, Тот-кто-умер-и-снова-ожил?
— Вполне, — кивнул Рух. — Вы будете воевать, пока не умрет последний маэв. Приемлемый конец для повелителей шишек и сгнившего хвороста.
— Все смертны, вечен один только Лес. А теперь оставь меня, времени мало, мне еще надо до рассвета успеть побывать в остатках священной рощи недалеко от села. Если не успею, не ждите, я догоню. — Маэв потерял интерес к разговору.
— Да пожалуйста, продолжай наяривать на придурочные мечты. — Рух пожал плечами и пошел своей дорогой. Маэв, сражавшийся за людей и людей ненавидящий, замер посреди загаженного двора, похожий на статую. Его глаза были закрыты, в его ушах пели на ветру дубы в четыре обхвата и каждому по тысяче лет.
Рух уловил краем глаза движение, человек, пошатываясь и спотыкаясь в темноте, прошел вдоль стены и скрылся в пристройке. Бучила узнал гонца Алешку Бахтина. Неугомонный поганец, подремал едва пару часов и собрался в дорогу.
На конюшне пахло навозом и сеном, похрапывали сонные лошади, в тусклом, колеблющемся свете одинокой лампы застыл гротескный кентавр. Алешка привалился к боку гнедого жеребца и спал стоя, что-то тихонечко бормоча.
Конь, почуяв Бучилу, стукнул копытом и тревожно заржал, кося выпуклым глазом. Алешка вскинулся, шумно затряс головой, не понимая, где сон и где явь, увидел Руха и выдохнул:
— Ты? Который час?
— Поспать тебе надо. — Руху стало жаль паренька. Нестись среди ночи по лесным дорогам возьмется только полный безумец. Ну или нарочный гонец республиканской почтовой службы.
— Времени нет. — Алешка засуетился, проверяя седло.
— Хреновая работенка, — посочувствовал Рух.
— Кто-то должен ее выполнять. — Алешкино лицо в полутьме было белее белого. — Доставлю депешу, тогда отдохну.
