— Береги себя. — Бучила мягко отворил ворота конюшни навстречу свежему ветру, звездам и ночной тишине.
— Даст бог, еще свидимся. — Гонец взлетел на коня, не коснувшись стремян, и уплыл в темноту.
Алешка как в воду глядел. Они свиделись, не успело рассветное солнце просохнуть от прохладной росы. На повороте лесной дороги толпились люди, телеги перегородили путь. Рух, первым почуяв неладное, разрезал угрюмо притихшую, настороженную толпу. Алешка лежал на обочине раскинув руки и устремив в небо черные дыры вырезанных глазниц. Багровые ручейки проложили дорожки на бледном лице. Черный форменный камзол с нашивками в виде скрещенных сигнальных рожков изорван и спекся в крови. Раздавленная шляпа откатилась в кусты.
— Что делается, люди добрые? — ахнул пузатый краснорожий купец с серебряной бляхой второй гильдии. — Ладно нашего брата режут, но чтобы гонцов!
— А чем гонцы лучше? — возразил другой торговец. — Все под Богом ходим. Может, он своей жизнью выкупил наши? Караулили тати обоз, а парнишку зарезали и в другое место ушли.
— Сгубили кутенка, — прогудел из-под маски застывший рядом Захар. — Говорил ему с нами идти.
— Вольному воля, — отозвался Бучила. Смерть Алешка принял жуткую, колотых ран на теле было больше десятка, щеки распороты, зубы вырваны, уши отрезаны.
— Нелюдов работа, — сплюнул высокий жилистый мужик и тихонько заматерился, увидев Ситула.
Маэв, успевший вернуться из своей ночной прогулки еще до рассвета, прошел мимо под испепеляющими, ненавидящими взглядами, мельком глянул на тело и скрылся в придорожных кустах.
— Продажники-паскуды мальчишку прикончили, больше некому, — убежденно произнес Чекан. — Мужики на воротах сказали, они еще затемно этим путем убрались. Надо было вчера ублюдков валить.
— Догадки одни, — отмахнулся Захар.
И Рух с сотником согласился. Алешку мог убить кто угодно, начиная с разбойников и заканчивая вот этими самыми купцами. Кто его знает? Ну кроме свежего мертвеца.
— Попробую глянуть, чего он видел перед смертью. — Бучила присел рядом с телом, положил руку Алешке на лоб и закрыл глаза. Воспоминания закружили затейливый хоровод: немолодая женщина с усталым лицом, видимо, мать, улицы большого города, бескрайняя водная гладь, бесконечная скачка, смена коней, таверны, почты и постоялые дворы. Рух увидел Щукино, Захара и себя. И больше ничего, только дорога, звезды и тьма. Бучилу повело, он едва не упал и поспешно отдернул руку. Чтение воспоминаний отнимало слишком много сил, а злоупотребление приводило к безумию. Рано или поздно становилось неясно, чьи мысли в башке, твои или когда-то взятого в оборот мертвеца. Опасное дело и темное. Надо бы завязывать с ним…
— Ну даешь, а я думал, врут про штучки ваши колдовские. Ну чего? — Захар посмотрел испытующе.
— Ничего. — Бучила с трудом поднялся.
— Волчья сыть. — Сотник сжал кулаки.
Из зарослей вышел Ситул и сообщил своим тихим, вкрадчивым голосом:
— В двадцати саженях от дороги стояли, ушли на рассвете, костра не жгли, следов мало.
— Кто?
— На траве не написано, — пожал плечами Ситул. — Но лошади подкованы.
Лесные стражи понятливо закивали.
— Ну подкованы, нам с того какой интерес? — удивился Рух.
— Нелюдь коней не кует, — пояснил Захар. — По их вере лошадь животина священная, запрещено поганить кнутом, шпорами и подковой. Маэвы, к примеру, даже удил не признают, одними коленями правят.
— Значит, люди?
— Выходит, люди, — подтвердил Захар и повернулся к купцам: — Мальчишку заберете с собой, в ближайшем селе сдадите властям, обскажете, что случилось и как. Пускай вызывают жандармов для выяснения. Ну там знают, что делать. Понятно?
— Понятно, — закивали мужики. — Все сделаем.
— Записку черкану, передадите. — Захар достал из седельной сумки бумагу, перо и чернила, отозвал Ситула в сторонку и быстренько набросал отчет.
Рух смотрел на мертвого Алешку Бахтина. Страшно, когда гибнут молодые и пылкие. Жить бы да жить, любить, надеяться, верить, влипать в передряги, ухлестывать за бабенками, напиваться до бесчувствия, совершать невинные глупости. Страшно, если смерть ставит точку в самом начале пути. Когда-то, много лет назад, и Рух Бучила погиб молодым.
Рух на пути встречал множество пепелищ, больших и малых, свежих и поросших быльем. Слышал вопли и стоны обгоревших до мяса людей. Ему приходилось видеть, как несчастные роются в углях, и он видел обезумевших матерей с мертвыми детьми на руках. На пепелище Торошинки царила мертвая тишина, пахнущая гарью, палеными костями и человеческим горем. Черный круг среди зеленых полей, с торчащими ребрами объеденных пламенем бревен и закопченными печами на месте рухнувших изб. Дождя не было четвертый день, и налетавший ветерок гнал волны невесомого серого пепла.
