Мертвяк взорвался изнутри облаком слизи и гнили, распиленные ребра хищно защелкали, череп треснул напополам, внутри извивалась мокрая паутина, полная мерзких белых червей, труп открыл мутные глаза и захрипел, выплевывая зубы и черную кровь. Челюсти развалились, превратившись в страшный, хлюпающий жижей оскал. Руки, похожие на костяные крюки, сцапали Аграфену, и Томазов услышал жадное, голодное всасывание. Крик монахини оборвался, а Петр Петрович, забыв о любви и научных открытиях, бросился прочь из покойницкой, в один миг превратившейся в ад. Он вихрем пролетел через зал, всем телом впечатался в закрытую дверь и заорал:
— Открывай, мать твою, открывай!
Позади чавканье прекратилось, послышались неуверенные шаги. «Только не оборачивайся, — Петр Петрович не заметил, как потеплело в штанах. — Только не оборачивайся». Он вдруг отчетливо понял, что погиб. Тощая сука, сестра Мария, никогда не откроет чертову дверь, оставив несчастного доктора вместе с ожившим, охочим до человечины мертвецом. Шлепающие шаги за спиной приближались.
— Пусти, пусти, тварь! — заорал Томазов, разбивая кулаки в кровь.
Сестра Мария была простой, непритязательной женщиной. Когда из покойницкой заколотили, она растерялась. Годы размеренной и спокойной монашеской жизни притупили чувство опасности. Все наказы и запреты моментально вылетели из головы. Доктор напомнил ей младшего брата, погибшего десять лет назад. Сестра Мария открыла дверь, выпустив наружу истошно верещащего Томазова и кровожадную, несущую смерть всему живому, смрадную темноту.
Предрассветный лес зябко кутался в клочья гнилого тумана. Из серого марева лапами чудищ вкривь и вкось торчали острые ветки. Мохнатый, жутко темнеющий ельник был словно обрезан стелящейся дымкой напополам. Неряшливыми лохмотьями покачивались клочья седого лишайника. От зловещей тишины звенело в ушах. Хотелось вскочить и заорать во весь голос, почувствовав себя хоть немного живым в этом царстве безмолвия, плесени и разложения. Воздух, пропитанный прелью и влагой, противным налетом оседал на лице.
Ночью прошел клятский дождик, и Рух чувствовал себя крайне неуютно, разом промокнув до нитки. Трава блестела от сырости, стоило задеть дерево, и вниз обрушивался целый поток. Прозрачные капли нитками жемчуга унизывали стебли, побеги и нависшие ветви. Не спасал даже плащ. Согревало лишь томительное ожидание старого доброго смертоубийства. Объединенный отряд Лесной стражи и маэвов сумасшедшего Викаро затягивал удавку вокруг стойбища Локгалана. Приговор мятежному вождю вынесли быстрый. Убийство почтаря тяжкое преступление, наказание за которое только одно — смертная казнь. Вялые попытки Бучилы прекратить пороть горячку оставили без внимания. Захар Безнос все решил, Викаро был на подпевках, пообещав содействие и помощь новым друзьям. Ситул отправился к пепелищу Торошинки и после полуночи привел два десятка Лесных стражей под командой Грача. К рассвету три сотни маэвов взяли логово Локгалана в кольцо.
Захар лежал рядом, устроившись за упавшим, заросшим склизким мхом, заплесневевшим бревном.
— Ты хорошо подумал? — прошептал Бучила.
— Лучше не бывает, — так же шепотом отозвался Безнос. — Ты слышал все сам.
— Вот так, без разбирательства?
— Ты жилы, Заступа, мне не тяни, — огрызнулся Захар. — Локгалана давно надо было к ногтю прижать, а тут такой шанс. Я в этот шанс зубами вцеплюсь. А виноват он, не виноват, мне дела нет. Да, давай в благородство поиграем, мать его так, соберем доказательства, на суд его позовем. Ты в своем уме? Тут маэвское пограничье, здесь сила правит и кровь. Если я сейчас слабину дам, маэвы того не поймут. Лесная стража порядок не ласковым разговором наводит. Тут у каждого руки по локоть в крови.
— Ты не мне рассказывай про руки в крови, — вспыхнул Рух. — Ты еще сопли в люльке жевал, когда я первые четыре десятка покойников на свой счет записал.
— Тихо там, м-мать, — шикнул затаившийся за огромным выворотнем Чекан.
— Викаро лживая тварь, — прошипел Бучила.
— Плевать, — сверкнул глазами Захар. — Мне с самим чертом по пути, пока выгода есть. Эта зеленорожая мразь нас трахнула, тут спору нет, но и нам от того траханья выгода есть.
— Жопы, порванные крестом? Не, на хер мне такая выгода не сдалась.
— Дурак ты, — обиделся сотник. — Тут политика, тебе не понять. Рано или поздно Локгалана мы бы взяли в дурной оборот. Заигрался он, сука. Но тогда бы всколыхнулись маэвы. А сейчас чуешь, зеленокожие на нашей стороне, их ручонками все и обтяпаем.
— Да иди ты, политик херов. — Рух отвернулся, пристально вглядываясь в сереющий лес. Где-то там, в сыром молочном тумане, размытыми тенями крались воины Викаро, хищными десоями вырезая посты. Маэвы убивали маэвов. Под покровом гнилой полутьмы разыгрывалась драма, старая как весь этот проклятый мир. Вместо солнца рассвет нес неотвратимую, беспощадную смерть.
