— Самая настоящая, из Новгородского университета, — побожился Авдеев. — Две недели торчат, гербарии собирают, каменья, инструментами хитрыми все вокруг меряют, записывают в тетрадочки и слова нерусские говорят. Натуральный профессор, доктор один и пяток студентов. Студенты — озорники жуткие, ночами водку пьют, шляются и песни орут. А уж безобразят, не приведи Господь Бог. Отцу Иллариону дверь измалевали видами обнаженных блудниц, золотаря вином опоили, бочку угнали и говнище перед ратушей вылили, девицам и дамам проходу не дают, три дуэли с городскими затеяли, поранили двоих. Так это еще ладно, студенты и банды шалят, эка невидаль. Так вчера еще пропали беженцы, Новгород, слыхали, две сотни прислал? Будто у нас тут молочные реки и кисельные берега. Ладно, мы люди подневольные, приготовились принимать, место выделили, лагерь организовали, кухню наладили. А они пропали вчера. Из Мурино вышли, а в Волочек не пришли.
— Как не пришли? — вскинул бровь Безнос.
— Испарились. Жандармы сегодня тракт прочесали, нет никого. Двести тринадцать душ обоего пола по последнему пересчету. Фить, и улетели. Если следы и были какие, замыло дождем.
— Заблудились? — выдвинул версию Рух, держа в памяти происшествие 1643 года, когда на пути из Новгорода в Бежецк пропала целая рота солдат двенадцатого пехотного полка. Две недели искали: полиция, жандармы, Лесная стража, да еще согнали окрестных крестьян. Без толку все. С концами сгинули. А еще через неделю возле Нефедовки пастухи наткнулись на четверых одичавших, обезумевших человек в изодранных солдатских мундирах. Из них двое умерли на следующий день, один совсем из ума выжил, бился в судорогах и выл, и только последний пришел в себя и открыл тайну пропавшей роты. Оказалось, свернули не туда, потеряли дорогу и угодили в болота. Кто утонул, кто пошел нечисти на прокорм. Вот такие дела. Года через три охотники нашли на крохотном островке в Талицкой топи множество растащенных зверьем костяков. Одних черепов четырнадцать штук. И россыпь латунных пуговиц со знаками двенадцатого полка.
— Может, и заблудились, — кивнул Авдеев.
— Если с тракта по дури свернули, то все, пиши пропало, — подтвердил Бучила. — Зато не надо кормить. Вы им случайно не давали своего проводника? Ну чтобы куда подальше завел?
— Бог с вами, — поежился бургомистр. — Можно ли такое удумать?
— Ну мало ли как, времена нынче жестокие, — пожал плечами Бучила. — Лишние рты никому не нужны. Будем верить, что с беднягами все хорошо. Да и до них разве сейчас? Что будем делать с мертвяками в монастыре?
— Решать надо, решать. — Авдеев прислушался. Из коридора донеслись топот и металлическое бряцанье шпор. Дверь распахнулась, и в кабинет промаршировал офицер в треуголке и зеленом драгунском мундире. Немолодой, с морщинистым, обветренным лицом, при сабле и в до блеска начищенных сапогах. Рыцарь, сука, без страха и упрека. Словно с картинки.
— Бургомистр, — офицер чуть поклонился. — Господа. Капитан-лейтенант семнадцатого драгунского, Петр Сингаревский.
— Сотник Захар Проскуров, «Волчьи головы», — представился Безнос. — А это Рух Бучила, Заступа и по совместительству вурдалак. Под моей командой.
— Вурдалак и «Волчьи головы», — присвистнул капитан. — Чую, пахнет жареным.
— Не просто пахнет, воняет, — отозвался Бучила, изучая офицера пристальным взглядом. На вид лет пятьдесят, а всего лишь капитан-лейтенант. Чет не задался рост по карьерной лестнице. Связей нет. Или амбиций. Или задницы лизать не умеет. Или дурак.
— Покровский монастырь захвачен живыми мертвяками, мы только оттуда, — пояснил Захар. — Нам нужны рота или две, лучше при пушках, окружить святую обитель и всех перебить, пока по округе не расползлись.
— Ах вот оно как. — Капитан разом приуныл. — Не все так прос…
Договорить не успел, в коридоре снова раздались шаги: легкие, невесомые быстрые. Звучная дробь каблучков, тут уж не спутать ни с чем. И тяжелый топот вослед.
— Ольга Карловна, — поежился бургомистр. — Быстро-то как.
— Господи боже! — Сингаревский побледнел и поспешно отпрыгнул от порога, словно в кабинет должен был ворваться взбесившийся пес.
— Прошу, ваше сиятельство, вас ожидают, — угодливо пролебезил Прохор.
— Пшел вон. Не нервируй меня, — отрезал женский голос, низкий, спокойный и властный, живо рисующий картину бой-бабы весом пудиков в семь и гренадерского роста.
Дверь распахнулась, и Рух не смог подавить удивленный смешок, увидев невысокую и худенькую черноволосую женщину, похожую на злобного подростка и немножечко на ворону, в темно-синем платье с корсетом, приоткрывающим грудь, в чулках и шляпке с вуалью. От нее веяло колдовством с такой силой, что у Руха по спине побежали колючие огоньки. Он уже догадывался, кто перед ним.
— Ну, чего расселся, деревенщина, уступи место даме. — Она с ходу турнула Захара и опустилась в кресло, закинув ножку на ножку. — Ну, звал, что ли, Алешенька?
— Звал, Ольга Карловна, звал, — казалось, бургомистр перестал дышать.
