Налетающий ветерок играл листвой одинокой березы, в ближнем перелеске надрывались козодои, горизонт за спиной горел алым пятном. В Куребихе, как Захар и наказывал, с сумерками запалили огромный костер. Грач велел, а деревенские вопросов не задавали, доверившись военному человеку. И совершенно зря… Зарево мигало и переливалось, призванное привлечь мертвяков. Без костра, глядишь, и мимо бы прошли, а так потянутся как мотылечки на свет. Огромные, мерзкие, разложившиеся мотыльки. И было понятно, что деревне конец. А деревенька хорошая, ладная, семь дворов, бани, сараи, все как положено. Жили себе, не тужили, пахали землю, женились, радовались и плакали, рожали детей. А теперь, эх…
У самого Грача не было ни дома, ни жены, ни детей. Пятый десяток разменял, а кроме двух пуль в спине и наконечника стрелы под ключицей, ничего не нажил. Родился в Копорье, отец горбатил на верфях, мать до изнеможения полоскала чужое белье, успевая рожать между делом без счету детей. Грач сызмальства помогал отцу, рано познал плотницкое и корабельное ремесло, приучился к охоте, бил осторожную белку тупой стрелой, чтобы ценную шкурку не повредить. Рос ловким, шустрым, себе на уме. Родительской доли не жаждал, и в шестнадцать лет, когда начали в очередной раз с улицы рекрутов набирать, шагнул из строя недорослей вперед. Попал в Лесную стражу, о чем никогда не жалел. Пока простые солдатики маршировали на плацах, гладили форму и пудрили парики, старшие товарищи учили Грача и других счастливчиков убивать, выслеживать и выживать. Из десяти новобранцев к концу обучения оставалось пятеро. Лучшие из лучших. Последнее испытание под издевательским названием «Прогулка» навечно отложилось в душе, шутка ли, сорок четыре версты непролазных чащ и болот, кишащих нечистью всех мастей, которые нужно преодолеть за два дня и одну ночь, скрываясь от патрулей. Ни еды, ни воды, только карта с отмеченными точками, каждую из которых нужно найти. Смерть испытуемого — обычное дело. Грач выжил и дошел до конца, получив на шею заветную татуировку с оскаленной волчьей башкой. Дальше затянула служба — выискивал шведские шайки в балтийских лесах, ходил в рейды на московитов, выжигал Скверну возле Плетей, дрался с падальщиками, участвовал в последней маэвской войне. Свою жизнь не берег, чужими не дорожил, без крови, убийств и походов не видел себя. Десяток медалей, два «Александра» за храбрость, почетная пенсия не за горами, и вот, придется помирать в битве за неприметную деревню Куребиху. Песен о таковском не сложат…
— Дядька Григорий, а дядька Григорий, — Сергейкин шепот оторвал Грача от раздумий. — Глянь, вродь движется что.
— Где? — вскинулся Грач.
— Левее ворот, на стене.
Грач пригляделся и почувствовал, как по спине бежит предательский холодок. В обманчивом синеватом свете Скверни на гребне монастырской стены шевелилась бесформенная, жуткая тень. Тень набухала и дергалась, превращаясь в безобразную опухоль. От массы отделился кусок и свалился вниз. В ночной тишине послышался сырой шлепок. Следом упал еще кусок, за ним еще и еще. У подножия стены поднимались исковерканные, изломанные фигуры, вставали на ноги и неуверенно ковыляли в разные стороны. Началось.
— Уходим, — шепнул Грач, ползком сдавая назад.
— Они это, они? — испуганно затараторил Сергейка.
— Мертвяки, чтоб пусто им было. — Грач скатился с пригорка и принялся торопливо отвязывать похрапывающего коня. — Вихрем, малой, а то сейчас схватят за жопу.
Сергейка ойкнул и лихо заскочил на стреноженную рядом кобылу. Они летели через поле к дороге, а монастырь за спиной, словно портал в преисподнюю, исторгал из себя ожившее, злобное мясо. Копыта ударили по укатанной колее, Грач мельком оглянулся, но увидел только высокую свечу колокольни с тускло поблескивающим крестом. Быстрее, быстрее…
Дорога вильнула и выпрямилась, впереди чернела Куребиха, ярко подсвеченная громадным костром. Деревенские дров не жалели, благо заготовлена их на зиму тьмуща-тьма. Грач сбрехал, будто власть убытки всенепременнейше возместит, прекрасно зная, что возмещать будет некому. Прости, Господи, и помилуй.
— Это мы! — заорал Сергейка, и ворота тут же открылись. Дозорных ждали. Дозорных и хорошие вести. Вышло иначе.
— Ну чего? — наперерез кинулся Кондрат Багалой, дюжий, поперек себя шире мужик, главный в деревне.
— Идут. — Грач соскочил с коня. — Все на стены! Поднимай людей!
— Кого поднимать? — пробасил Кондрат. — Готовы давно. Дружина, сука, какую не видывал свет. Я, ты да старик Кочетов, которому хер знает сколько годов. Слепой, глухой, ходить разучился, а тоже лезет умертвий рубить.
Тут, конечно, погорячился Кондрат. Всего в деревне годных к бою мужиков оказалось четырнадцать человек. Вроде крохи, а лучше, чем ничего.
— Кострище зря запалили, — встрял в разговор тощий мужик с топором. — Мертвяки на огонь притянутся, а могли в потемках мимо пройти. Сами себе могилку-то вырыли.
— Не твоего ума дело, Мишка, — огрызнулся Кондрат. — Как указано, так и сделали.
