Из чащи донесся сдавленный, полный боли и ужаса вопль, высоченная сосна саженях в полста от тракта дрогнула верхушкой, оглушительно скрипнуло, дерево начало медленно падать и ухнуло в заросли с треском и грохотом. Повторился леденящий душу, прерывистый вопль.
— Кто-то там нехороший, — предположил Бучила. — И сюда, видно, идет.
— И встретиться не хотелось бы, — в тон ответил Захар и чуть повысил голос: — Уходим, быстро. И тих-ха у меня.
Обоз поспешно запетлял по дороге, позади обрушилось еще одно дерево и раздался очередной плаксивый, полный отчаяния крик. Егеря настороженно оглядывались, баюкая оружие на руках. Кто там баловал, выяснять не хотелось. Даже неугомонный естествоиспытатель Вересаев примолк. Видать, передумал коллекционировать все искаженное Гниловеем дерьмище подряд.
— Страх какой, а, упырь, — сказал нагнавший Руха барон Краевский.
— Не то слово, — согласился Бучила и задал давно волновавший его вопрос: — Ты почему без сапог?
— Потерял. Или пропил, — счастливо сообщил Сашка. — Я как гулять начинаю, мне сам черт не брат.
— Гоже ли, дворянину без сапог?
— Приемлемо, — рассмеялся барон. — Особенно летом. Знаешь там, на рассвете, босиком по росистой траве, простая жизнь, мысли о вечном. Главное, честь не пропита и шпага, а значит, будут и сапоги.
— Шпага приметная, — согласился Рух.
— Работа миланского мастера Джованни Цезари, — похвастался Сашка. — Все клейма на месте. Батюшка с войны приволок, снял с какого-то шведского хлыщика. За ее цену можно городишко завалящийся сторговать. Одних самоцветов четырнадцать штук. — Барон стыдливо спрятал глаза. — Было, правда, пятнадцать, да один рубинчик махонький я сколупал и ростовщику заложил. Думал, выкуплю, да не срослось.
— Что скажет батюшка?
— А ничего не скажет, — улыбнулся Сашка. — В морду даст, а я потерплю. Ведь за дело. Отец нравом крут, на расправу скор, шутка ли, двадцать пять лет в кирасирах служил. Рожа в шрамах, левого глаза нет, в спине осколки гуляют, куда захотят.
— Наследства лишит, — надавил на больное Рух.
— Это вряд ли. Я единственный у него. У маменьки после меня что-то надломилось в нутре, перестала рожать, чему ни я, ни она не расстроились. Именье делить не придется, а маменьке не надо свиноматкой ходить. Сестра у нее, Софья, восьмерых родила, растолстела, характер испортился, от мужа прячется под разным предлогом. Так что батюшка меня бережет, оттого вместо армии в университет и определил. Думает, отучусь и в чиновники какие подамся, штаны просиживать за столом.
— А у тебя планы другие?
— Конечно, другие, — похвастался барон. — Че я, дурак, жизнь свою на крючкотворство спустить? Ученье закончу, как батюшке на Святом Писании обещал, и там гори оно все огнем. В Тайную канцелярию поступлю, я уж сговорился с одним, им хваткие агенты сильно нужны, по миру помотаюсь, людей посмотрю, отечеству послужу.
— Заговоры, шпионаж, звон клинков и прекрасные женщины? — с улыбкой спросил Бучила.
— Ну да, примерно по списку, — кивнул Сашка. — Разве не красота?
— И не пугает, что Тайной канцелярии постоянно агенты нужны? — поддел Рух. — Текучка у них будь здоров. Большая игра требует пешек.
— Да это мелочи, — отмахнулся барон. — С тем же успехом по пьяни замерзну в канаве или от интимной болячки загнусь. Все под богом ходим. Взять кузена моего, Пашку. Малахольненький был, на куколку бледненькую похож, при мамке всегда, да нянька при нем, туда не ходи, туда не ступай, полное сбережение. Двадцать три годика, ни водки, ни женщин не знал, на клавесине натренькивал, вздыхал томно да посредственные стишки сочинял. Прошлой зимой без шарфика на прогулочку вышел, простудился, кровью захаркал и помер. И спрашивается, на хера тогда жил?
— Философский вопрос.
— Вот я и говорю.
В голове обоза началась какая-то суета, и Рух с босоногим бароном поехали посмотреть.
— О, блядство какое, — сообщил молодой егерь в лихо заломленной шапке.
Впереди поперек дороги раскорячился заложный мертвец, медленно водя впавшим носом по сторонам. Гнилой и трухлявый, с ошметками плоти и лохмотьями одежды, налипшими на голых костях. Не свежий, прошлогодний, скорее всего. Раз звери не растащили, значит, закопанный был, пускай и неглубоко. Тати, видать, прихватили на тракте, или с попутчиками чего-то не поделил. На лесных дорогах такое случается. Череп мертвеца ближе к затылку зиял неряшливой, вмятой дырой. Ага, кистенем угостили или обухом топора. Оттого, видать, и не встал, мертвецы, убитые в голову, крайне редко поднимаются, почти никогда. Лежал себе, отдыхал, горя не знал, но Черный ветер иначе решил, пришлось бедняге выкапываться и слоняться по округе черт знает зачем.
