— Поехали, чего, мертвяков не видали? — сказал Захар и тронул коня. Заложный сразу засуетился и сделал пару неуверенных, кособоких шагов навстречу. Безнос, проезжая мимо, вытащил ногу из стремени и брезгливо пихнул его сапогом. Мертвец всхлипнул, повалился на обочину и заворочался не в силах подняться. Следующий егерь плюнул на мертвяка. Заложный обиделся и попытался сцапать лошадь за копыта. Промахнулся аршина на полтора, раззадорился неудачей, поднялся на четвереньки, но ручонки предательски подломились, и он ткнулся мордой в траву. Гнилуха сдавленно заскулил, провожая обоз пустыми глазницами, забитыми грязью и еловой хвоей. Чекан сжалился, вытащил саблю, наклонился в седле и раскроил мертвяку пустую башку.
— Сжечь бы его, — мечтательно причмокнула оказавшаяся рядом Илецкая. Колдунья держалась на лошади с выправкой бывалого улана, расслабленно и немножечко подбоченясь.
— Тебе бы только все посжигать, — усмехнулся Рух. — Лес выгорит, и мы вместе с ним. Я, кстати, давно хотел спросить — сами пироманты боятся огня? А то слухи разные ходят.
— Нисколечко не боимся, — подтвердила Илецкая и чуть приподняла вуаль и убрала волосы, открыв правую сторону лица. Рух всецело оценил черную шутку. На месте правого уха колдуньи багровел съежившийся уродливый бугорок. Старые шрамы змеистой волной спускались из-под прически на шею.
— Жуткое дело, — единственное, что смог сказать Рух.
— Цена дара, — пожала плечами Илецкая. — С этим можно только смириться или сойти с ума. Я смирилась. Ну и немножечко сошла с ума. Каждый ожог — напоминание об ошибке. Со временем, возможно, я поддамся твоим вурдалачьим чарам, скину платье, и ты увидишь кое-что поистине отвратительное.
— Да не, спасибо, не надо, — вежливо отказался Рух. — Уж как-нибудь обойдусь. Не люблю отвратительное, очень у меня душа нежная. Как у монашки.
— Я и не сомневалась. — Илецкая вернула вуаль на прежнее место. — Какая еще может быть душа у убийцы?
— По сравнению с тобой я котенок пушистенький. Сколько ты шведов во Пскове сожгла.
— Сотню, может быть, две, — задумалась колдунья. — Это уже после молва приписала мне две тысячи трупов. Людям, знаешь ли, свойственно преувеличивать.
— Знаю, как не знать, — согласился Рух. — Про меня тоже всякое говорят. Например, будто у меня елда до колен.
— Врут? — заинтересовалась Илецкая.
— Самую малость, — признался Рух. — Но все одно неприятно.
— А из меня сделали чудище, — пожаловалась колдунья. — Солдатики сами полезли в пролом, а там оказалась я, в самом наидурнейшем расположении духа. Представляешь, какая вонь от сотни заживо горящих людей? Самый ужасный и сладостный запах шкворчащего жира, плавящегося мяса и горелых волос. Запах победы. Они даже кричать не могли, мое пламя выжгло звуки, и пылающие фигуры метались и танцевали во тьме. И я танцевала вместе с ними.
— И все равно это не сильно-то помогло, — сказал Рух, живо представив творящийся ад. И хохочущую, обезумевшую колдунью среди дыма и бушующего огня.
— Не помогло, — кивнула Илецкая. — Шведы подорвали стены сразу в пяти местах, и нам пришлось срочненько улепетывать. Я была совершенно без сил после заклятия, да еще немножечко обгорела, меня спасли гвардейские офицеры. Один поручик бросил поперек седла, словно какой-то драный мешок, и вывез из горящего города. Но я это плохо помню. Урывками, вспышками. Объятые пламенем улицы, плачущие дети, жуткие крики. Пришла в себя только утром, на другом берегу Черехи. Почти без одежды, лысая, кожа клочьями облезает. Подозреваю, спасители меня заодно еще и трахнуть успели, но это уже несущественно. Остатки армии разбежались, побросав орудия и знамена, всюду паника и бардак. А уж потом из этого слепили невиданную победу. «Великая Псковская оборона», так теперь зовется этот позор. Ежегодное празднество, медальки красивые и непременный парад. Пляски на костях и крови. И никого не волнует, что нас там бросили подыхать. И мы подыхали.
— Война как она есть, — отозвался Рух. — Иначе у нас разве было когда?
— Не было и не будет, — кивнула Ольга. — Я этой войны вдоволь хлебнула, больше не надо. Буду вот как ты, в деревне засратой жить, коровам хвосты крутить, свиньям пятаки натирать. Ни, сука, забот ни хлопот.
— Прямо ни забот ни хлопот! — Рух обиделся и повел рукой по сторонам. — А это, по-твоему, что? Шутки такие? Загадочные вспышки-хуишки, Черный ветер, захватившие монастырь странные мертвецы?
— Это вот как раз то, о чем говорю, — парировала Илецкая. — Мелкая деревенская суета. Ничто по сравнению с тем, что я видела на войне. Заложные мертвяки, искаженные Гниловеем зверюшки и прочая ерунда. Нет ничего ужаснее убивающих друг друга людей. Мавки, чудь, кикиморы, пф. Люди суть настоящее зло. Нет ничего страшнее, чем когда чужая армия заходит в осажденный город, и пьяная, разгоряченная боем солдатня принимается грабить, насиловать и убивать. Псков три дня истекал кровью, выл и стонал. А потом река вышла из берегов, столько тел набило течением под Троицкий мост.
— Ты так говоришь, будто я почти за век своей многогрешной жизни не видел войны, — фыркнул Бучила.
