Они решили сначала довести Машу до дома. Путь пролегал через Невский. Проезжая мимо дома книги, Зарёв внимательно смотрел на здание. Цвет заметил это и вздохнул. Все знали, что Николай мечтает устроить редакцию своей газеты именно там. Маша, сидящая на кресле пассажира, протянула руку назад и сжала пальцы Зарёва.
– Спасибо.
Коля не ответил. На город надвигались сумерки.
«Я не хочу, чтобы на моих похоронах люди плакали и скорбили. Нет, не надо, я не хочу этого. Развейте мой прах в самый ясный день в году. Пусть это будет праздник, пусть люди будут смеяться, радоваться яркому солнцу и новую дню в этом прекрасном мире, пусть все узрят великое чудо: человек умер и оставил после себя не смерть и горе, а радость, любовь и жизнь. Пусть в этот день не будет своих и чужих, бедных и богатых, плохих и хороших, не будет страха и ненависти, гордыни и злости, а солнце мира будет освещать людей, которые будут говорить: ``Какой отличный день, чтобы обрести счастье``. Все будут танцевать, петь, улыбаться, любить, и в этот день нигде в мире не будет войн, ведь у людей не будет на это времени, ведь они будут слишком счастливы для этого…
Я просто хочу оставить после себя жизнь».
– Приехали, черт!
Зарёв открыл глаза. Желтый свет фонарей наполнял салон машины. Знакомый подъезд виднелся в противоположном окне.
– Это Маяковского? – бодро спросил Николай.
– Ааа, – взревел Цвет и вышел из машины. – Черт бы его побрал!
– Что происходит?
– Машина встала, – с интересом наблюдая за водителем, сказала Маша.– Она на повороте уже глохнуть начала, а сейчас, видимо, с концами.
– М-да, Антон любит эту машину, а если…
– Ёжик?! – воскликнула Маша и выскочила из машины.
Николай окинул взором опустевший автомобиль, слушая громкие проклятия ходящего взад-вперед Цвета:
– Чудесно.
Через пару минут Маша привела к друзьям, уже сидящим на невысокой ограде газона, малыша Ёжика. Тот с вежливой улыбкой пожал им руки. Сколько лет, сколько зим… И сияющая Маша. Разговор начался, но Зарёв сразу же прервал его, показывая назад:
– Нам туда.
Маша, Ярослав и Антон посмотрели туда. Перед ними высились деревянные двери в парадную хостела.
– Это судьба, – серьезно сказал Николай.
Музыкант хотел возразить, но потом махнул рукой:
– Ладно, всё равно день не по плану. Сейчас, только эвакуатор вызову.
Он встал и отошел к автомобилю.
– Я пойду на разведку, а вы не бросайте Антона, – скомандовала Маша и направилась к парадной.
Ярослав сел на ограждение и тяжело вздохнул. Мимо с грохотом проехал грязный грузовик с пустым кузовом. Он свернул на ближайшем перекрестке и вновь стало тихо. Только редкие слова Цвета, расхаживающего от одного столба до другого, долетали до них с той стороны улицы. Крыши домов окрасились в яркие цвета заката.
– Ты-то как Ёжик? – посмотрев на Ярослава, спросил Николай.
– Хорошо, хорошо. Гуляю тут.
– Да неужели хорошо? На тебе лица нет.
– Это от холода. Я прошел пешком большой путь.
– Если бы он был запланирован, то ты оделся бы теплее.
Малыш Ёжик посмотрел на него. Серые глаза поэта были наполнены каменным холодом. Но… Это сложно объяснить, но в тоже время в них было так много тепла. Вернее, каждый человек, заглядывая в них, как-то интуитивно понимал, что такой холод может быть только снаружи, будь он внутри, в самой душе человека, то и не было бы человека. Никто не выдержит такого. И это ощущение скрытого тепла всегда подкупало – люди открывались Зарёву.
– На работе проблемы, вернее… – Ёжик опустил глаза. – Каждый четверг мне снится одна девочка из моих учениц. И сны довольно постыдного характера. Но я не могу, я весь извелся. А она тоже прониклась ко мне. И так каждый раз: стоит набрать новую группу и какая-нибудь девочка в меня втюривается, даже погулять зовут, но им по двенадцать-тринадцать лет… Я как будто проваливаюсь в детство, в своё невероятно одинокое детство. Я поцеловался впервые в двадцать один в беседке с девушкой, старше меня лет на десять, но она выглядела на все 17… Это преследует меня. Я… будто потерян. И каждый четверг, как по расписанию.
Он замолчал, шаркая кедами по мокрому асфальту. Сейчас на улице было так свежо. Зарёв закинул голову вверх, смотря на периодически мигающий над ними фонарь, и спокойно сказал:
– Расскажи об этом. Напиши. Напиши. Это освободит тебя от груза старого. Напиши.
– Осудят.
– Но поймут. Да и у Набокова что ли жизнь плохо сложилась.
Ярослав усмехнулся.
– Попробую. Вы-то как?
Поэт криво усмехнулся:
– В своей стихии.
«И вот мы оставили тот пляж у леса. Ночь прошла, а рассвет разбудил меня. Я был жив и ел свой самый вкусный завтрак в жизни. У меня был в запасе ещё как минимум один день и это не могло не радовать. Я чувствовал, что жив, я был наполнен жизнью. И это не могло не радовать.
Вот только кому я адресую это письмо, что пишу день за днем?»
– И хохот сотен людей разразился прямо во время спектакля. Ужас! Ужас! Ужас! Это был позор, да еще с такой постановкой! Выдержала два года: Берлин, Дрезден, Вена, Прага! И такой казус на вашей сцене.
– Это у вас, немцев, такое на сцене прокатывало. А у нас тут иные настроения.
