– Прага – тоже не Германия, но всё же получилось.
– Насчет Праги: всякое было…
В хостеле гремело вечернее оживление: постояльцы сновали туда-сюда, выбегали на променад по Невскому, утопающему в огнях иллюминаций, усталые возвращались после насыщенного туристическими достопримечательностями дня, шли стирать одежду, купаться, есть на переполненной кухне, отходили ко сну и вооружались книгами, устраиваясь в креслах у высоких окон, заваривали какао с маршмеллоу, писали о своей любви и вели блоги в сетях, созванивались с родными и не замечали как похожи друг на друга в этом теплом свете электрических ламп. В это царство после долгих дорог сегодняшнего дня вступили наши друзья.
Маша, стоявшая у ресепшена, повернула к ним голову и с легким волнением сказала кому-то: они пришли. За стойкой послышалось шевеление, которое заглушил мощный возглас слева:
– Коля! Коля! Антон! Друзья!
– Виль? – заслышав знакомый акцент сказал Зарёв и развернулся.
Всё тот же широкоплечий прусский вояка с пышными усами и сединами на висках, облаченный в майку, шорты и тапочки, развел руки в стороны, замерев в ожидании. Поэт улыбнулся и обнял друга.
– Что ж ты не сообщил, что приезжаешь, и так ведь раз в год видимся, – сказал он, пожимая руку скрипачу, когда первые восторги от неожиданной встречи прошли.
– Я тебе на почту писал.
– Ааа, так я ее и не проверял пока, – сам вот только сегодня прилетел.
Вильгельм подмигнул и кивнул головой за спину поэта:
– Это к тебе.
Зарёв обернулся. Невысокая девушка с разноцветными глазами стояла рядом с Машей. Улыбка исчезла с его лица. Он напрягся и тихо сказал:
– Здравствуй, Сирень.
И пожал ей руку. После тех четырех часов они не виделись пять лет. Потом Сирень вернулась в этот город. Разок встретились и разошлись кто куда. Обиды, склоки, ссоры. Бесславный конец и дистанция, которая обезопасила обоих. И вот уже почти пять лет, вторые пять лет их истории, они ограничивались редкими встречами у знакомых и этим напряженным молчанием вокруг, когда эти двое вставали лицом к лицу. Как в сцене из фильма.
– А ты мне сегодня снилась.
Сирень уже не трогало ничего. Вчера, когда на этом самом месте одну из жительниц хостела вырвало кровью на паркет, все перепугались кроме неё. Она вызвала скорую и пошла за тряпкой, обойдя стороной растекающуюся багровую лужу, блестящую в свете коридорных ламп как дорогие рубины, источающие тепло. Ни один мускул не дрогнул на ее лице-маске. За эти годы она привыкла к крови, привыкла к язвам и смене уток. Она привыкла видеть смерть в глазах живых и эта рвота… всего лишь очередная ситуация, всего лишь один и тот же алгоритм.
Но последнюю фразу она почему-то не услышала.
– Что? –переспросила Сирень.
– Я говорю…
– Мы так здорово все собрались!.. Надо бы всех собрать… Позвонить Кириллу, пусть с Эмилией приезжают… Лену позвать… Даня еще в городе?.. А последняя комната свободна?.. Ого, значит, гостиная с камином свободна!.. А вы камин хоть раз зажигали?.. Как же мы так все хорошо встретились! – доносилось вокруг.
Сирень и Коля посмотрели по сторонам. Их друзья слились с общей суматохой хостела. Они посмотрели друг на друга. Последняя комната была свободна. Они до сих пор сжимали руки.
Окно было распахнуто, и легкая занавеска покачивалась на свежем весеннем ветерке. Свет фонарей освещал потолок комнаты. Они сели на голые половицы, устремив свои взоры навстречу улице. Изредка проезжали машины
– Я тогда не знал, куда мне идти дальше, к чему стремится. Писательство оказалось довольно тупиковым занятием, требующим идти по головам, если хочешь стать профессионалом. У меня на такое духу не хватило. До встречи с тобой.
– И ты пошел?
– Пришлось. Я увидел в этом мой единственный шанс вырваться из оков прежней тихой сидячей жизни. Шёл, конечно, не очень злобно, но… Вот, например, с Антоном тогда страшно поругались.
Зарёв посмотрел на нее.
Она была нужна ему также сильно, как и он ей. И стоило вспомнить о тех месяцах, которые они провели, в надежде на встречу, мечтая только о ней… – сколько же в этом было любви.
Пять долгих лет… Где были мы?
– Один человек сказал мне, что мои исповеди сродни разводному мосту через Неву. Я уже не помню, что это значило. Но она говорила, что я для нее – лучик света. Не думаю, что она тогда имела ввиду что-то плохое.
Сирень посмотрела на него с нежностью, пришедшей к ней совершенно неожиданно:
– Ты это помнишь?
Коля кивнул головой. А она как будто расцвела от нахлынувших воспоминаний. О темный ночах, проведенных в болтовне по телефону, переписках в чатах, написании друг другу бумажных писем в знак того, что это нечто большее, чем обыкновенное знакомство.
