– А с чем именно? – повернулся к ней поэт.
– Так как же, он получил премию имени Михаила Юрьевича за свой последний роман.
– Ух ты… И ничего мне сказал, да и прошляпил… – Николай опустил глаза, подумав о том, что надо бы что-то подарить Ёжику раз такое дело, и улыбнулся. – Скромнейший он человек.
Николай поблагодарил секретаршу за новость и вернулся в кабинет, где его уже ждал главный редактор, желающий выяснить отношения после провального разговора с посланниками власти.
После обеда пришло время ехать через полгорода, чтобы заверить документы. Павел был готов и подъехал прямо к Дому книги. Сегодня водитель пребывал в какой-то напряженной задумчивости, несвойственной ему.
– Как вчера добрался до дома? – спросил Николай, пытаясь его разговорить.
– Угу, нормально.
Зарёв вздохнул и начал смотреть в окно: Павел сегодня был сам себе на уме. В кармане зазвонил телефон. Поэт достал его, посмотрел на экран и сбросил.
На одном из долгих перекрестков, водитель внезапно сбивчиво заговорил:
– Слушайте, а вот вы мне вчера в пабе говорили про то, что друг у вас умирает. Смотрите, я сейчас доеду до конторы и распишусь за вас, вашу подпись меня научила ваша секретарша подделывать, а вы пока отправляйтесь к своему другу. Потом напишите и я вас заберу.
Николай не сразу понял смысл его затеи, настолько неожиданной она была.
– Ааа… А как же нотариус? Должен же я расписываться.
– Не беспокойтесь. Я сам всё сделаю. Ради такого сделаю.
Настрой Павла пугал и вдохновлял поэта одновременно.
– Точно?
– Сделаю всё.
Зарёв достал телефон и позвонил Эмилии.
– Отлично, он дома. Подбросишь? Тут недалеко.
– Само собой.
Ярослав сидел в ресторане и наслаждался видом на гостиный двор. Сегодня у него был выходной и чудесное настроение, ему даже не хотелось ничего писать. Он отпил из бокала вино и занес вилку над салатом, когда почувствовал вибрацию телефона в кармане. Звонил Цвет.
– Алло, привет, Ярослав, мне нужна твоя помощь. Это касается нашего Коли. Я знаю, что ты тесно с ним сотрудничаешь в последнее время, может он тебя послушает. Ты ведь знаешь, что он сейчас делает? Пытается протащить очень спорные произведения на всегосударственный уровень. Лет семь назад, может, это и выглядело нормально, но не сейчас, когда у нас везде цензура образовалась. Ну, будем честны, цензура есть, чтобы там не говорили. И мне уже сверху пожаловались на нашего поэта. Они будут принимать меры, если этот цирк не закончится. Поговори с ним, может он тебя послушает. Я не хочу, чтобы то, что МЫ строили годами, так глупо пало.
Ёжик нахмурил лоб:
– Если он это делает, то у него явно на то есть причины.
– И он про них почти никому не говорит. Так дела не делаются. Но скажу по секрету, во главе всей этой серии он поставит свою новую книгу. Ему нужна поддержка, шумиха, новая линейка книг, чтобы сделать на этом… много чего. Поговори, будь другом.
Ярослав в задумчивости посмотрел на второй этаж гостиного двора. Около перил стоял Джек Воробей и махал ему рукой, зазывая на выставку фигур.
– И это я еще про летний фестиваль искусств молчу. Нельзя человека с такими жесткими моральными принципами ставить во главе…
– Я постараюсь, – бросил Ёжик, пытаясь остановить Цвета.
– Спасибо, дружище.
Антон повесил трубку.
Горький вкус предательства, словно яд, расходился по телу Ярослава. Он убрал телефон, сжал вилку и начал монотонно постукивать кулаком по столу. Неправильно всё это.
Зарёв позвонил в дверь. Серые стены лестничных клеток забирали большую часть света, и в этом доме царил полумрак.
Дверь открылась и на пороге появилась Эмилия в спортивном костюме.
– Проходи, Коль, – обливаясь потом, сказала она.
Поэт зашёл в квартиру, неспеша разулся, повесил пальто.
– Ты с работы? – спросила Эмилия, смотря на синий пиджак.
– Да, сбежал немного.
– Как у вас там?
– Да как обычно, война.
– Понятно. Ладно, я вернусь к тренировке, Кирилл в своей комнате, не спит.
– Понятно.
Она оставила его одного в прихожей и вернулась к своему тренажеру, включив динамичную музыку.
Кирилл сидел на кровати и слегка потрясывался.
– Здравствуй, Кирилл.
Писатель медленно повернул голову в сторону гостя и необычайно звонко сказал, немного приподняв руки:
– А, Коля, это ты!
– Да, да, это я.
– Присаживайся, тут где-то был стул.
Зарёв подсел к кровати. Златоусцев сидел, откинувшись спиной на целую кипу подушек. Он был смертельно бледен и по-старчески сед. Двигался он медленно и вряд ли уже мог встать сам.
– Как ты? – спросил поэт.
– Сейчас хорошо. В голове снова стало ясно. Но тело, оно не моё… Я скоро умру.
– Кирилл, не гово…
– Не надо, Коль. Не опускайся до лести. Я спокоен насчет этого. Вот сколько тебе сейчас?
– Тридцать семь.
– Я же говорил, что и это произойдет с тобой. А мне осталось всего два года до пятидесяти, представляешь? Мне в детстве говорили, что я не доживу до совершеннолетия. Дураки, как всегда, одни дураки.
– И как оно, это твоё долголетие?
