– Там же места много, они на новый год даже елки ставят. А представьте два десятка картин в ряд, все нарисованы или мной, или моими ученицами, все с психическими травмами, как на подбор. И картины одна мрачнее и глубже другой, там такие порой метафоры и образы возникают, вы, писатели, позавидовали бы!
У неё горели глаза, она почти причмокивала от удовольствия, описывая свои фантазии. А Зарёв все также сидел с отсутствующим взглядом где-то в небесах.
– Мы сами несем ответственность за свои культурные объекты, – проговорил он. – Здесь работает такой принцип.
– Что?
– Гостиный двор точно не будет носиться с вашими картинами на улице. И тут вступает правило стрит-арта: мы сами несем ответственность за свои культурные объекты, в данном случае, выставляя их таким образом. Ставите, и будь что будет. А людей там много ходит, плюс пивная Думская на расстоянии вытянутой руки. Не думаю, что ваши травмированные женщины буду в восторге от метаморфоз, которые переживут их картины.
– А если договорится с ними об охране?
– С кем?
– С администрацией гостинки.
– Тогда у вас выйдет примерно такие же беседы, как у нас с вами.
– Так, а если всё-таки договоримся? Установим охрану.
– Тогда найдите охранников еще для дождя и ветра. У нас не солнечная Италия, чтобы под открытым небом выставлять такое.
– А Пассаж может дать площадку?
– Мы это уже выясняли. Они готовы, я смог договориться, но при предварительном просмотре им не понравилось несколько картин, и они поставили условие: выставляться без них.
– Мы не будем этого делать.
– Вот поэтому двери Пассажа перед вами закрыты.
– Неужели эти картины настолько неудобные, что нельзя закрыть на них глаза?
– Как знаток, могу вам честно сказать: ничего страшного в них нет, до Бэкона не дотягиваете. Но и Бэкон всё же не выставлялся в торговых центрах, а в галереях. Простой зритель может напугаться, особенно если ему семь лет.
– А если как-то повесить таблички и запретить вход детям в эту зону?
– Господи…
– Вы чем-то недовольны?
Николай закивал головой и медленно произнес:
– У меня сейчас друг умирает, а я сижу здесь с вами и в пятый раз говорю об одном и том же.
– Ух ты, а я тоже смерть рисую, – перебила она его. – Вернее, не тоже. Я люблю добавлять в свои рисунки гробы, могильные кресты. У меня было тяжелое детство.
– И как пить дать, самоповреждающее поведение.
– Что? Откуда вы узнали?
– Наталья, – Зарёв посмотрел на неё. – Вы не загадка природы, и тот восторг, с которым вы сейчас говорили про себя, – бросайте это дело. Идите лучше полечитесь, поработайте с этим. Это не добавляет вам веса в моих глазах.
– У вас нет сердца.
– Если бы не было, я бы вам сейчас про это не говорил. Могу дать телефон хорошего психолога. Это серьезные вещи и наслаждаться ими не стоит.
– У меня никто не отнимет мои гробы, – прошипела она и быстро вышла из кабинета, громко цокая каблуками.
Николай даже не смотрел ей вслед. Он снова отвернулся к окну. Уже полгода эта особа терроризировала его в этом кабинете. Миленькая хрупкая девочка-старшеклассница на первый взгляд, она оказывалась бессовестной манипуляторшей, оканчивающей второе высшее. Конечно, она была неплохим человеком, но желая добиться своего, она шла на многие бесчестные средства. Николай был в курсе того, что она ходила к Ювелиру, пытаясь выставить Зарёва посмешищем, не способным даже организовать выставку картин и отказывающего в помощи несчастной девушке. Хотя он честно разговаривал с директорами почти всех центральных торговых центров города ради этой художницы.
– Поедем на интервью?
Николай обернулся на голос. В дверях стоял Павел, один из водителей редакции.
– Поедем, – в задумчивости произнес поэт.
Спустившись, и выйдя с черного входа, Николай и Павел направились через толпу к Конюшенной площади вдоль канала Грибоедова. Громада Спаса-на-Крови высилась над головами подобно свидетелю со стороны самой истории.
– Сегодня на кофе сделают целое состояние, – присвистнул Павел, смотря на очередь в небольшую кофейню, начинавшуюся за несколько метров от входа.
Несмотря на шум переполненных улиц, было слышно, как мерно плещется вода, заключенная в камне канала. Сегодня ей непривычно: в ней отражается голубое небо, ясное и слишком неправдоподобное. С самого утра, с первых лучей, осветивших желтые дворцы города, всё вокруг имело привкус синтетичности. Этот огороженный проспект, потоки людей, тишина из-за отсутствия машин в переулках центра, толпы людей, одинаково шагающих в одном направлении, автоматичность, с которой продавцы делают кофе в этом бескрайнем марафоне потребительского спроса, безмолвная высь…
– Сегодня весь центр сделает целое состояние: рестораны и кафе битком набиты, – повел рукой по сторонам Зарёв. – Страшно представить, что в столовых происходит.
– Ха-ха, да!
Сев на переполненной людьми Конюшенной в машину, они моментально встали в пробки: все хотели объехать Невский. У Николая зазвонил телефон:
