Деревянные ставни смело открыты навстречу темноте. Подоконник белеет толстым слоем краски, нанесенным на него, когда еще не было этой страны. Я чернею на нем в застывшей позе, обращенной к свету луны. Сегодня она особенно ярко светит в руки мои. В них – блокнот, карандаш, я стихи пишу. Слышу, как о бумагу трется графит, выводя букву за буквой, строку за строкой. Здесь очень тихо, только листья шумят – поцелуй их, ветра, и всё дерево затрепетало. В окнах домов царствует ночь, день позади, все заснули. Жук присел на окно, чернеет на белом. Я смотрю на него и снова пишу. Про жука, про луну, про ветер и листья, а жук все сидит, будто ждет результата. Фонари притянули всех мотыльков, они кружатся по кругу, не зная, что делать. Пробежала собака вдоль соседнего дома, пролезла под решетку и сразу во двор. Слышу, что где-то едет машина. На улице ей одиноко, вот и водитель едет скорей – машина промчалась мимо. Луна чуть сместилась на небосводе, сместился и я. Строчка дописана, точку поставил. «Это последняя»,– сказал я жуку. Он повертелся и улетел, больше не проявив ко мне интереса. Карандаш положил, опустил я блокнот, луна светит теперь на лицо мне. Ночь все также тянет меня, и вот я сижу, не зная, что делать дальше. Я закрою глаза и вспомню, что было раньше.
Подстриженные зеленые газоны омыты каплями дождя, сыростью веет в воздухе. Маленькие белые цветочки, растущие здесь повсюду, начинают склонятся к земле перед лицом неизбежного увядания. Здесь теплее, чем в городе, но руки всё равно приходится прятать в карманы. Мимо пробегает девушка в легкой ярко-жёлтой куртке: пока она находится в своём напряженном движении, холодное дыхание природы ей не страшно, как и редким птицам, пролетающим между верхушек деревьев, готовым в любой момент прервать свой полет, спрятавшись от дождя.
– Твоего любимого не было, я взяла на свой вкус – раздался нежный голос Лены, подошедшей с двумя большими бумажными стаканами в руках.
– Ты же знаешь, что твой вкус обычно приводит меня в восторг, – ответил Николай и взял кофе. – Пошли пройдемся, а то я что-то замерз.
Он взял ее под руку, и они медленно пошли по пустому парку.
– Как? – спросила Лена, когда Зарёв попробовал напиток.
– Восторг, – улыбнулся он. – А еще я никак не привыкну к твоей короткой стрижке.
– Мне надоело, за ними так ухаживать надо.
– Да-да, но сейчас в ванне ты всё равно продолжаешь проводить по полтора часа, – с усмешкой заметил поэт.
– Это привычка, – ответила Лена и прижалась к его плечу. – Вот еще покрашусь…
– Что-нибудь дерзкое?
– Вне всякого сомнения…
Мерно шурша мокрой гранитной крошкой, они прошли мимо строгого, как вытянувшегося на своём посту гвардейца-солдата, красного здания арсенала, этакой мини-крепости в центре парка. В своё время Мирон Игнатьев участвовал в его восстановлении и звал Николая на торжественное открытие. Почему-то поэт не смог прийти, сам уже и не помнит почему.
Мирон появился на пороге редакции месяц назад без предупреждения. Узнав, что Николай на своём месте, он терпеливо дождался конца рабочего совещания, выпив предложенную ему чашечку молочного улуна с голландскими вафлями, и наконец прошел в кабинет Зарёва. За эти годы Мирон прилично набрал в весе и отрастил густую окладистую бороду, из-за чего стал похож на могучего богатыря-старообрядца. Объяснял он это сытой семейной жизнью, ведь когда у человека появляются постоянные деньги в существенном размере и, не дай Адам Смит, человек становится юридическим лицом, то он сразу как-то тяжелеет, при чем на физическом уровне. Наверное, это и есть солидность. Качество, не отрицающее все другие «весомые» качества в человеке.
Николай радушно встретил его, они уселись за стол и немного повспоминали былое, между делом почтив память Кирилла Златоусцева.
– Я тогда в Филадельфии был, – не смог присутствовать на похоронах, – сказал Мирон. – Скоро поеду туда с Олей снова.
Он сделал небольшую паузу и, не дожидаясь реакции собеседника, резко спросил:
– А ты? Как планы? Слышал, что чуть ли не на поклон к тебе с самого верха приходили, а ты ни в какую не хочешь сотрудничать.
– Тебя это удивляет?
– Да. Ко мне, несмотря на благоприятные отзывы от государственных изданий, так и не пришли за эти годы, а вот к тебе…
Он постучал толстыми пальцами с перстнями по столу в ожидании объяснений.
– Да, они приходили, и многое предлагали. А еще больше требовали. Ты работал с ними, знаешь о том, что у них есть даже список запрещенных выражений для журналистов.
– В том числе и я его составлял, – с ехидной улыбкой ответил Игнатьев. – Ты один из немногих на моём веку, кто отказался от такой крыши. А в твоем случае – не продался.
