– И что же, мне жить как Горькому? – вскочил Зарёв, устав от этой игры. – Закрыть глаза на все эти бесчинства и довольствоваться ролью живого классика? Да они душат наши права, воруют и уже не прикрываются ничем, используют нас! «Ой, извините, в нашем фонде, куда вы всю жизнь отсылали свои деньги, вдруг оказалось пусто». И вот потом еще на трибуне стоять мне, да? Обласканному лучами любви «народа». Горький же ездил в Соловки, он видел, что там происходит. Ему даже мальчишка-заключенный рассказал всё, что с ним делали. А потом писатель уехал, тьфу, даже противно называть его писателем. И мальчик бесследно исчез. И всё продолжилось. И собственное произведение нагнало Горького. Впрочем, его тоже можно понять. С хорошей жизнью никто расставаться не хочет.
Игнатьев смотрел на него снизу вверх и был слишком расслаблен для такого момента. Он раскинулся в кресле, повел рукой и с легкостью сказал:
– Так вот я тобой и восхищаюсь, правда.
– Ты?
– Да, я бы не смог отказаться. Но, слава Богу, это искушение прошло мимо меня.
Николай сел на своё место и посмотрел в окно на темный купол Казанского собора: с вечно серым небом всё становится только черным или грязно-белым.
– Прости за эту борьбу в печати, сам понимаешь, я сторонник классического слога, ты – дитя экспериментов новаторов прошлого века, – продолжал Мирон. – Мы не могли иначе. Я отрицательную статью на тебя, ты на меня – вот и поднимаем рейтинги друг друга. Бизнес. И ты в нем крепко завяз.
Он повернул голову к окну:
– Красивый вид. Один на миллион. И за него тоже придется платить.
– Зачем ты пришел ко мне? – спросил Зарёв, вновь смотря на собеседника. – Когда ты появился здесь, я подумал, что это они тебя послали. А тут… Мог бы мне просто позвонить.
– Коля, – Мирон протянул к нему руку. – Я предлагаю избежать платы. Тебя же ненавидят, ты заноза в мягком месте похлеще этих жиденьких либералов. Они ограничены сами собой и топят друг друга, а ты… ты слишком громко и хорошо поёшь. У них нет адекватного способа борьбы с этим, даже цензура бессильна против хорошего слова. Поэтому они пойдут на всё. Поехали с нами. Я с Олей, своей женой, помнишь ее? Она была певицей в Мариинке. Мы с ней навсегда уезжаем в Филадельфию. Валить надо, Коля, валить, пока есть возможности и средства.
– Ты ведь понимаешь, что я не могу бросить это всё и всех этих людей?
– Понимаю. Поэтому знай, что Филадельфия всегда открыта для тебя, просто позвони. И всем станет легче. Тебя на Западе знают, а как приедешь – полюбят. Да и тут власти вздохнут спокойно. Да и простым людям ты голову морочить перестанешь. Ты же понимаешь, к чему всё идет. Новый режим неизбежен. Не может наша Родина жить по-другому.
– Ты сдался. Так что езжай, я тебя осуждать не буду, – прервал его Николай. – А я буду здесь, это моё.
– Ааа, я понял… – Игнатьев откинулся на кресле. – Такой большой соблазн быть страдальцем, мучеником. Гарантированный венец на голове после смерти, – он коснулся рукой верхнего кармана своей рубашки. – Медаль героя.
– Думаю, нам пора прощаться.
– Да.
Мирон встал и напоследок сказал:
– Я же о тебе, Коля, думаю. О Лене тоже. Вот я сейчас к тебе пришел, предложил, а потом, кто знает, как всё повернется. Сам себя спросишь: а был ли мальчик?
Он направился к выходу, но в дверях остановился и повернулся:
– Удачи.
В его пышной бороде на секунду промелькнула улыбка.
На самом деле, Александровский парк выглядит заброшенным всегда, особенно на контрасте с шумным Царским селом. За высокими заборами ходят толпы туристов, говорящие на всех языках мира, медленно «вливающиеся» в пространство соседнего Екатерининского парка, наполненного скамейками, указателями, экскурсионными группами, кафе и множеством фургончиков с хот-догами и мороженным. Двери дворца всегда распахнуты для туристов. На фоне этой суматохи Александровский парк выглядит темным отражением Царского села, заброшенным и позабытым в истории. Это состояние прекрасно отражало настроение Зарёва.
– Сегодня мы наконец-то дойдем до кладбища лошадей? – спросил он. – Столько раз здесь были и ни разу не дошли.
– Да, давай. Интригует название.
Они сверились с картой и побрели вдоль зеленого поля. Зазвонил телефон. Коля взял трубку, сказал несколько отрывистых фраз и долго слушал собеседника, отпустив Лену и встав на краю поля.
– Тираж арестовали, надо ехать, – сказал он, положив телефон в карман.
Работа звала в выходной. Прогремел гром, и пошел дождь. Парк опустел окончательно.
Капли дождя.
