Мама привезла меня домой, поцеловала на прощание и снова уехала. Я открыла дверь, вошла в дом. На обеденном столе в гостиной по-прежнему стояла ваза с яблоками, с краю лежала стопка сервировочных салфеток. Фли, свернувшись клубочком, дремал на стуле. Я позвала его: «
Я бросилась на мягкий диван.
Дом Эстер был лучше нашего. Он принадлежал ее родителям. А наш относился к категории социального жилья, как я выяснила, порывшись в стопке документов, которые обнаружила на кухонном столе. Чтобы узнать значение этих слов, мне пришлось лезть в словарь. Часы на стене показывали чуть больше половины первого. Под потолком крутился вентилятор. Он висел не совсем ровно и оттого немного покачивался. Толку от него было мало, он просто гонял горячий воздух. Я все еще сердилась на маму за то, что она сказала, будто Эстер нашлась. Но я также знала: если бы с моей подругой случилось несчастье, я бы почувствовала. У меня стало бы покалывать в пальцах, чесался бы нос.
Я судорожно пыталась сообразить, где она может быть.
И вдруг резко выпрямилась на диване. Как же я раньше об этом не подумала!
Мы же в том месте оставляли друг другу записки все прошлое лето! Наверняка там есть записка, из нее я узнаю, где Эстер. Надо идти. Прямо сейчас. Я схватила свой ранец и бросила в него бутылку воды и пакетик лапши.
Шла я долго, уже стала беспокоиться, что пропустила наше условленное место. Высокая трава возле ручья царапала мне ноги. Но вскоре я увидела знакомый пень на песчаном островке посреди ручья. Я попробовала перепрыгнуть узкий рукав медленно текущей воды, но не допрыгнула. Одна кроссовка промокла насквозь. Контейнер из-под мороженого был на месте: мы спрятали его в трухлявом пне и сверху забросали листвой. В нем хранились вещицы, о которых знали только мы с Эстер. В тот момент я четко представляла, что сейчас произойдет. В коробочке я найду записку от Эстер, а сама она будет ждать меня где-то неподалеку, и мы вместе пойдем домой. Ее родители купят нам жареную рыбу с картофелем фри, а также по банке апельсиновой газировки «Санкист», и все будет хорошо. Моя мама принесет нам неаполитанское мороженое, и я съем только шоколадное и клубничное.
Но никакой записки там не оказалось. Я увидела две половинки кулона, которые можно было носить на двух разных цепочках. Мы называли их наши «Лучпод Шиеруги», именно это было написано радужными буквами на правой и левой половинках – по две части каждого слова, помещенного одно над другим. На моей половинке «Лучпод», на ее – «Шиеруги». Долгое время мы так и говорили друг другу: «Ты ведь моя Лучпод Шиеруги, да?» И в записках друг другу старательно выводили: «Лучпод Шиеруги навсегда». Под половинками кулона лежал рисунок с изображением пирата, который я нарисовала для Эстер. Она ничего не сказала, но я знала: она наверняка догадалась, что я его просто обвела. Еще в коробочке лежали две карточки с изображением покемонов – Джиглипаффа и Пониты. Пусть не вслух, но я спросила у наших сокровищ: «Эстер, где же ты?»
Я порылась в кармане, ища что-нибудь, любую вещь, которую можно оставить в тайнике для Эстер, чтобы она догадалась написать мне записку. Чтобы поняла: я скучаю по ней и хочу знать, где она. В кармане ничего не оказалось, но на дне рюкзака я нашла пачку печенья Tiny Teddies. Белый пакетик резко выделялся на фоне синего пластика, из которого был сделан контейнер. Я плотно закрыла его и снова положила в пень – Эстер обязательно заметит. Я отошла немного в сторону, выбрала удобное местечко и села. Сидела и смотрела по сторонам, словно наблюдала за тостером, в который вставила хлеб. Я пребывала в полной уверенности, что Эстер вот-вот выскочит откуда-нибудь.
У ручья было тихо, слышался только шелест листвы, словно кто-то сминал и расправлял рулон упаковочной пленки. Я ощущала жар, гудение во всем теле – так гудит кружка, когда в нее наливают горячий шоколадный напиток «Майло». Я вытащила из рюкзака лапшу и стала есть. Однажды во дворе нашего дома мама сфотографировала нас с Эстер в купальниках. Эстер смотрела не в объектив, а на что-то за маминой спиной. А я вовсю улыбалась, так широко, что на снимке моя улыбка больше походила на гримасу боли. Мы стояли вполоборота друг к другу, мокрые волосы липли к головам. У Эстер ноги и руки длинные и тонкие, у меня – пухленькие. Вспоминая эту фотографию, я почти чувствовала ее близость. Потом перед глазами возникло ухо Эстер: внутри извилистый выступ – очертания другого уха, поменьше и посветлее. Бывало, когда мы лежали на полу, задрав вверх ноги, и Эстер вдруг зачем-то отворачивалась от меня, я дула ей в ухо. Как же она хохотала!
