— Тогда я нарушу приказ. Я должен вас расстрелять. Но сделаю всё, чтобы вы пережили войну. Мне самому это вряд ли удастся. А вы — должны. Должны увидеть, что дальше будет. Вас я отправлю в лагерь для высшего комсостава. Там общество приличное. Вам придётся выдать себя за комдива какой-либо дивизии Юго-Западного фронта или работника штаба фронта. Политкомиссарский знак с гимнастёрки снимем. Вот ваши документы. Партбилет здесь же. Зашьёте в фуражку. Авось выживете. Если коллеги не выдадут. Дальше ваше дело. Я формально не имею возможности проверить вашу «легенду». Потому с меня всё спишется. Имейте в виду, там работает наша агентура очень высокой квалификации. И никто вам не поможет выжить Так что — думайте У вас есть алтернатива.
— Спасибо и на том.
— Не за что.
— Мне только не понятно, зачем вы привезли меня сюда? Этот разговор мог бы состояться и у вас, в районе.
— Я давно жду этого вопроса. Объясняю. Во-первых, нам было по дороге. Вы нуждались в срочной медицинской помощи, а Илья Григорьевич отменный лекарь. Можно сказать, самородок. Его осмотр стоит визита к лучшему европейскому профессору. Во-вторых, я знаю, что Илья Григорьевич пользует не только своих односельчан, но за ним числится помощь и раненым красноармейцам, которые подлечившись, бесследно исчезали в лесу. Полагаю, они у партизан. Так что Илья Григорьевич работает и на партизан. Чтобы сделать такой вывод, не нужно быть Шерлоком Холмсом. Я догадываюсь, что Илья Григорьевич сотрудничает с партизанами не только как лекарь. Это естественно. В его патриотических чувствах я не сомневаюсь. Собственно, он этого и не скрывает. Именно поэтому я и привёз вас сюда. И вёл беседу, можно сказать, вербовку в присутствии Ильи Григорьевича, будучи абсолютно уверен в вашем, Трофимов, отказе. О вашем отказе сотрудничать с нами узнают партизаны. А там, Бог даст, и в Москве. Если вам удастся выжить в случае вашей победы, я уверен, у вас будут крупные неприятности. Вероятно вас и таких, как вы, сделают виновниками всего, что произошло за последние восемь месяцев. Вот тогда-то вы и вспомните эту нашу беседу.
— Я согласен быть забытым, растоптаным, лишь бы час нашей победы скорее настал.
— Именно поэтому я благодарю судьбу, что нашел вас.
Трофимов несколько минут молча лежал, закрыв глаза.
— Ну хорошо. А вам-то какая корысть от всей этой комбинации? Растопчут какого-то там полковника, старого большевика, по ошибке. Что из этого? Бывает наказывают и невиновных.
— В том-то и дело, что растопчут не одного какого-то полковника, а тысячи, сотни тысяч, может быть даже миллионы ни в чем неповинных лучших своих людей точно так же, как это сделал Сталин в 37-м. Ваша катастрофа июня 41-го и наша будущая катастрофа имеют одни и те же корни. Абсолютная власть попала в руки малокультурных, некомпетентных безответственных личностей. Кто бы в этой войне ни победил, победителя в недалёком историческом будущем ждёт катастрофа. Победа, добытая ценой колоссальных жертв, укрепит власть серости. Эта самая серость поверит в свою непогрешимость, своё могущество. Все, кто не сер, — будут уничтожены или вынуждены будут уйти в глубокое подполье, «раздвоиться», наконец. Эта судьба ждёт и меня, и вас. В любом случае мы с вами погибнем. И вы в этом должны убедиться. Именно такой, как вы. Я — психолог-экспериментатор. Провожу длительный эксперимент. Вы, Трофимов, становитесь участником эксперимента. Одновременно и субъектом и объектом. Вы защищаете свой дом. В этом ваше нравственное преимущество. Фюрер поспешил. Он не оценил свмых свежих фактов. В 20-м году Красная армия не сумела «убедить» польских пролетариев стать под красные знамёна революции, а в 40-м — финских. И если я не доживу до того времени, когда можно будет оценить результаты эксперимента, то доживёте вы или Илья Григорьевич, или те, кому попадёт эта информация об этой нашей беседе. Там, в будущем, меня оценят. Независимо от того, кем я сейчас являюсь по своей служебной обязанности и партийной принадлежности. Меня оценят как ученого. В этом и состоит моя корысть.
И этот ваш последний вопрос я тоже ждал.
Ну что ж, в путь-дорогу, как у вас говорят.
Гессе нахмурился, встал, расправил форменую тужурку и продолжал, прохаживаясь по горнице:
— Я так полагаю, что неплохо бы вам, Илья Григорьевич, проехаться с нами до места назначения.
— Что, Отто Карлович, не надеетесь на свою охрану?
— Не надеюсь. Вы присмотрите по дороге за пациентом, а заодно будете кем-то в роде заложника. Думаю вы не откажитесь.
— Думайте как хотите. Я вынужден подчиниться.
— Вот и договорились
Через слуховое окно Михаил увидел, как носилки с полковником внесли в транспортёр. Вслед за ним роттенфюрер Ганс втолкнул туда же и деда Илью.
