Оберштурмфюрер Гессе что-то долго объяснял Грищуку, терпеливо ожидая, когда переводчик справится со своими обязанностями. По энергичным жестам оберштурмфюрера Михаил понял, что господина Грищука ждёт виселица, если с крыши дедовой хаты упадёт хотя бы одна соломенка. Грищук, вытянувшись в струнку, ел глазами начальство, и как только за оберштурмфюрером захлопнулась дверца броневичка, сдёрнул с головы шапку и поклонился в пояс заурчавшей машине.
Михаил не отходил от окна до тех пор, пока шум от немецкого кортежа не затих за поворотом лесной дороги. Грищук тоже ждал этого момента. Торопливо перекрестившись, он несмело приблизился к дедовой хате. Походил вокруг, остановился у двери, даже потрогал деревянную ручку, но войти не решился. Немного потоптавшись на месте, Грищук сплюнул, матюкнулся, вспомнив дедову мать, повернулся и зашагал прочь в свой утренний обход по селу. Михаил вздохнул с облегчением и опустился на охапку сена. Через минуту он тихо посапывал. Ночной марш по глубокому снегу и напряжение утренней встречи дали себя знать.
Во сне ему привиделась лесная поляна под белым пологом осеннего дня, пожелтевшие листья усталых берёз меж колониями упругих опят, тихий шелест дождя в наростающем ритме равелевского болеро.
Спустя десять лет, сидя на нарах барака-полуземлянки, продуваемой холодными полярными ветрами, дед Илья вспоминал этот погожий зимний день, жестокую тряску на ухабах едва накатаной просёлочной дороги, железную коробку транспортёра, угрюмые лица солдат завоевателей и мученическую бледность, лежащего на носилках комиссара Трофимова.
Надсадно завывая мотором, извергая в прозрачную тишину зимнего леса синий дым несгоревшего масла и соляра, транспортёр с трудом пробирался вслед за броневичком петляющим просёлком. Просёлок этот и каждый его поворот был знаком деду Илье с самого раннего детства. Каждый овражек, каждая подросшая сосенка, каждая полянка были родными и близкими. В этой забытой Богом глухомани украинского севера, примыкающей к топким берегам Припяти, скудные земли родили в изобилии только картошку. Болотистые низины были богаты клюквой, густые девственные леса дичью и грибами… Этим и жило из покон веков Полесье. Большие дороги обошли его. Не было в Полесьи и больших городов. Потому люди из цивилизованных губерний, попадая в Полесье, поражались его молчаливой красоте, задумчивой глади тихих рек, обилию дичи и рыбы, могучему складу полищуков — крепких, белокурых и голубоглазых, сохранивших свою породу с незапамятных времён, не мешавшихся ни с татарами, ни с турками, ни с черкесами.
Самые ранние воспоминания детства у деда были связаны с запахом свежего хлеба, дремучими зарослями картофельной ботвы в огороде, доходившей ему до груди, громадным краснокоричневым петухом с черносиним хвостом, большим мясистым гребнем и тяжёлой красной бродой. Он норовил клюнуть Илюшку, когда тот гонял прутиком кур по двору. Илья был самым младшим, четвёртым ребёнком, родившимся на одиннадцатом году супружеской жизни родителей. Своего отца он не помнил. Отец ушел на заработки, когда Илья был ещё несмышлёнышем. Как ушел, так и пропал. Односельчане рассказывали, что умер он от холеры где-то на юге России в 92-м году. Хозяйство легло на плечи матери и двух старших братьев. Жилось трудно, всё реже в хате пахло свежим хлебом.
Запомнился Илье тот день, когда старец Даниил забрал его к себе. Мать наскоро собрала котомку, перекрестила на дорогу и вышла из хаты, чтоб не видел её слёз.
Старец Даниил сидел на лавке. Одет он был по праздничному, несмотря на разгар сенокоса. На нём были длинная домотканная рубаха, вышитая васильками, подпоясанная кручёным снурком на русский лад, юфтовые сапоги и синие сатиновые шаровары, заправленные в сапоги. Длинные седые волосы и седая борода аккуратно чесаны. И хотя старцу было много лет, глаза его лучились добротой и лаской. Казалось, что он ещё полон сил и молодого задора… Старец гладил мальчика по голове своей большой жилистой, но мягкой рукой и рассказывал совершенно необыкновенную сказку про злую старуху, доброго деда и волшебницу золотую рыбку. Слова в сказке выстраивались чудной песней и он слушал старца широко раскрыв глаза, завороженный её ритмом и музыкой. Когда злая старуха выгнала старика, Илюшка всхлипнул и потёр кулаком глаза. «Што с тобой, дитятко?» — спросил старец. — «Дида жалко…» — «Вот оно што, — вздохнул старец, — Хороший ты хлопчик, добрый. Пойдём ко мне жить. Я тебе много сказок расскажу. Научу тебя ликувать людей и скотину, покажу, где какие травки растут и деревья, научу понимать их шепот и разговаривать с белками и ежами. Когда вырастешь, поедешь в большой город учиться и станешь знаменитым лекарем. Пойдём, а?» — Илюшка кивнул головой, взял старца за руку и пошел с ним в новую жизнь неоглядываясь.
