Голос Григория был тихим, но на удивление твёрдым, без тени сомнения или подозрения, что я сошел с ума. Он
– Чистая правда, Григорий Ефимыч, – выдохнул я, чувствуя, как ком подступает к горлу. Не от страха за себя – от осознания масштаба катастрофы, которую сам же устроил.
Дверь в комнату содрогнулась от сильного удара, потом ещё и ещё. Честно говоря, то, что «революционеры» еще не находятся в комнате Распутина, моя заслуга. Я задвинул тяжелую, металлическую щеколду, как только мы с Гришкой оказались в спальне.
За дверью слышались грохочущие шаги, яростное дыхание, низкие голоса, полные злобы. Судя по обрывочным фразам, «гостей» нервировала закрытая дверь и они собирались ее вынести.
– Смерти я не боюсь, Ванька, – продолжал Распутин, не обращая внимания на приближающуюся угрозу, словно это была всего лишь надоедливая муха, жужжащая перед его лицом. – Если суждено – так тому и быть. Пути Господни неисповедимы. Одно скажу… есть у меня отчего-то уверенность, если я умру раньше времени, насильственной смертью… то и империи не станет. Вернее, даже не так. Если меня крестьяне да рабочие убьют, простой люд, то Романовы никуда не денутся. Вот в чем штука… А вот если к моей смерти приложат руку родственники царя, так все тогда. Рухнет Россия-матушка. Думаешь, радует меня это? Нет, Ванька. Совсем не радует. Не я империю держу, нет… невозможно развалить что-то снаружи, если оно не сгнило изнутри. А гниль эта давно завелась, ещё до меня. Вот коли все эти князья в моей смерти будут повинны, гниль то, она верх возьмет. Но пока я жив, буду стараться помочь Государю и России, как могу. А судьбу… её менять нельзя, парень. Пытаться прошлое изменить – только хуже сделать можно. Запомни это. Жизнь наша… она как река. Можешь пытаться поменять течение, но оно всё равно найдёт свой путь, сметая преграды на пути, и куда оно понесёт тебя – ведомо лишь Богу.
В этот момент дверь с оглушительным треском распахнулась, вырванная из петель вместе с кусками дверной коробки, и в комнату ворвались трое.
Ну, да… Юсупов не поскупился. Не обычных уличных раздолбаев прислал, готовых за рубль на что угодно.
Это были крепкие, высокие, широкоплечие мужики, одетые в тёмное. Их лица скрывали небрежно накинутые платки или шарфы. В руках у первых двух – тяжёлые, вороненые револьверы.
Глаза «гостей», горевшие фанатичным огнем, были полны чистой, незамутнённой злобы и животной решимости. Похоже, Юсупов и правда выбрал тех, кто искренне верил, что смерть Распутина – благое дело.
Я еще отчетливее, еще яснее понял: этот преждевременный, такой отчаянный, грубый и жёсткий налёт – прямое следствие моего вмешательства.
В той, моей истории, которую я знал в будущем, убийство Распутина было другим – тайным, спланированным, почти театральным, в подвале Юсуповского дворца. С ядом, выстрелами, утоплением.
А это… это просто какая-то бойня, устроенная прямо в квартире, спровоцированная, видимо, моим неявлением на встречу, моим полным провалом как «агента».
Именно мои действия вызвали такую реакцию. Гибель Дуняши – это тоже на моей совести. Отличный вышел из тебя спасатель империи, Игорек. Просто отличный! Чёрт бы меня побрал!
А потом прямо в темечко долбанула новая мысль. Гришка сказал, если его обычные люди убьют, то Романовы останутся при власти. Так вот же они! Обычные люди. Несомненно эта троица не имеет родственных связей с царем. И что тогда? Выходит, нельзя им Распутина убивать. Чокнешься от всего этого!
– Вот он, мужик проклятый! – выкрикнул один из нападавших, тот, что шёл первым, самый рослый. Он вскинул револьвер, ствол смотрел прямо на Распутина, сидевшего на кровати.
Его эта фраза… Меня из-за нее словно закоротило. В голове упрямо крутилось одно и то же.
Это не тот сценарий! Не было яда, не было подвала, не было Пуришкевича с его винтовкой! Юсупов явно решил действовать по-простому, по-бандитски, наплевав на изящество, возможно, чтобы потом свалить всё на обычных грабителей, а самому остаться в тени. Это будет убийство, совершенное обычными, простыми мужиками.
Если Распутина убьют вот так, в его квартире, во время вооружённого налёта, кто заподозрит утончённого князя? Никто. И дальше, как сложится все? Почему Гришка так уверен, что именно эта смерть позволит остаться у власти Романовым?
Время для меня будто замедлилось, растянулось до бесконечности. Я видел, как палец нападавшего нажимает на спусковой крючок, видел, как Распутин спокойно, почти с фаталистическим любопытством, смотрит ровно в направленное на него дуло. Он совершенно был готов умереть, не сомневаясь, что лучше так.
И в этот момент, сам не понимая почему, охваченный внезапным, диким импульсом, я рванулся вперёд. К чёрту логику. Просто инстинкт.