Надел бушлат, очистил площадку от крупных камней, а улегшись, плотнее завернулся в бушлат и, не опуская руки с автомата, придвинул его поближе к телу. Бок больно кололи мелкие острые камушки. Он повернулся на другой, но тут же вернулся в прежнее положение — все-таки удобнее, когда автомат под правой рукой.
Ночь выдалась довольно холодная. Съежившись, спрятав руки в рукава, Сергей смотрел на звезды, висевшие, казалось, между землей и небом, и, прислушиваясь к журчанию воды, вспоминал лагерь, палатку под сенью старого карагача, пружинящий надувной матрац, на котором так удобно спалось.
Сергей повернулся на спину. Заложив руки за голову, он уперся ступнями в каменную глыбу, выпирающую из земли. Теперь, когда его взгляд был направлен вертикально вверх, звезды словно отпрянули в глубь небосвода, подпертого со всех сторон снежными вершинами, металлически поблескивающими даже в темноте.
Полуприкрыв глаза, Сергей смотрел в ночное афганское небо. Больше всего звезд — или так ему казалось? — искрилось на северном склоне небесного купола. Там, за головоломной путаницей горных массивов, разделенных обрывами и пропастями, у подножия Шер-Дарваза раскинулся Кабул. Еще дальше, вон там, чуть правее, — предгорья Памира — Бадахшан. По эту сторону от границы — просто Бадахшан, а по ту, на советской стороне, — Горно-Бадахшанская автономная область Таджикистана. И вот там, где Гунт, сердито пенясь, с шумом сливается с пограничной Пяндж, стоит в окружении кишлаков, закутанных в зелень садов, маленький город Хорог.
Бадахшан значит негостеприимный. Но для кого как. Для него, для Сергея Еременко, нет и в целом мире края, более гостеприимного, чем Бадахшан. Да, он украинец, но таджики Муллоджановы для него такие же родственники, как и Еременко, живущие в Гнивани под Винницей. Вернее, не совсем такие же. Еременко из Гнивани — дальние родственники. Их он, Сергей, знает только по фотокарточкам. А Муллоджановы? Стоит закрыть глаза — и вот они, куда уж ближе!.. И конечно же, самые близкие — Ашур Сафарович и Зулхиджа Масудовна — приемные родители его отца, а значит, ему, Сергею Еременко, дед и бабка. Да, есть кое-что посильнее, чем узы кровного родства. Кое-что? Нет, взаимопонимание, сердечная доброта, готовность поделиться последним с людьми, вроде бы совсем чужими по крови, — разве это кое-что?
Гроза браконьеров, бесстрашный охотинспектор Ашур Муллоджанов, известный в округе больше под прозвищем Пурдил — Храбрец, не баловал ни детей своих, ни внуков. Но зато выросли из них настоящие мужчины. Дед Ашур часто брал Сергея в горы, учил, как развести костер, найти воду или прибежище на случай грозы.
«Настоящий мужчина, — говорил дед, — должен ориентироваться в горах даже ночью. А главное — настоящий мужчина тот, чья рука не дрогнет ни тогда, когда он приходит на помощь другу, ни тогда, когда стреляет по врагу». Сергей смежил веки, чтобы яснее разглядеть морщинистое лицо деда, поймать его взгляд, всегда светящийся лукавыми искорками из-под тяжелых нависших бровей…
Мгновение, в которое глаза его закрылись, а мысли рассеялись, Еременко не уловил. Усталость взяла свое, и он крепко уснул, а когда проснулся — никаких звезд не было уже и в помине; небо и окрестные скалы покрывал туман. Упершись руками в холодный мокрый щебень, он приподнялся. Лицо обдало холодом и промозглым запахом тумана.
— Подъем! — пробормотал он, потягиваясь. Потом протер глаза и быстро вскочил на ноги.
Тут же засосало под ложечкой. Машинально огляделся по сторонам и сразу же вспомнил, что еда была в рюкзаке, а рюкзак…
— Рюкзаком поужинало землетрясение, — невесело усмехнулся он. — Поэтому на завтрак рассчитывать не приходится.
Еременко прикинул в уме, когда он ел в последний раз. Получилось, что целые сутки назад. От этой арифметики еще сильнее заныло в желудке, и рот наполнился тягучей слюной.
— Черт побери! — не сдержался Еременко. — Хоть бы сухарик — на один зуб!..
Ему подумалось, что, может, кусок сухаря завалялся в кармане бушлата. Он сунул руки в карманы, но как ни шарил, не обнаружил ни крошки.
— Черт побери! — опять выругался он. Единственное, чем оставалось заморить червячка, была вода из ручья. — Жидковато! — резюмировал он, напившись холодной воды. Вытер ребром ладони губы, поморщился и наполнил флягу, затянул потуже ремень. — Вперед и выше! — скомандовал сам себе и осторожно двинулся вверх по тропе, ведущей в неизвестность.
А тропа с каждым поворотом становилась все хуже и хуже — едва различимая, в сплошных завалах, валунах, порой бесследно теряющаяся в развилках скальных расселин…
Преодолеть разлом в леднике на деле оказалось не так просто, как это представлялось Али-Мухаммаду. Как только он заскользил вниз по ледяному откосу, в душу его все чаще и чаще стало закрадываться сомнение: выдержат ли нагрузку крюки, не оборвется ли канат?
