Каждое утро американцы бодрой шестеркой выбегали за ворота посольства и совершали пятнадцатиминутную пробежку. Бегали всякий раз по новой улице и всякий раз смещали время своей зарядки. И всякий раз их сопровождали две тяжелые черные машины, в которых сидели люди в штатском с одинаковыми, какими-то скучными, незаинтересованными лицами. Машины медленно двигались за бегунами — страховали их. Чувствовалось: случись что, прозвучи случайный выстрел, люди, сидящие в черных лимузинах, перебьют по меньшей мере половину Кабула, но своих подопечных обязательно выручат, заберут в машины и увезут назад, под надежное прикрытие посольских стен.
Бегали дипломаты трусцой каждое утро, глазами косили в сторону, стараясь не выпускать друг друга из поля зрения — сопровождение сопровождением, а начеку все равно надо быть. И марку надо держать. Кабул находится на заметной высоте, кругом горы, покрытые словно дрожащим шифоном — материей, похожей на дым, — бегать тут трудно, легкие хрипят, что-то в них лопается, прокручивается вхолостую, дипломаты задыхаются, но тем не менее продолжают свой бег — они всему Кабулу демонстрируют свое спокойствие, выдержку, собственную красоту, силу. Но ох какое натянутое это спокойствие! Да и кого оно могло обмануть? Разве только самих американцев! Простого кабульца не обманешь. Он видит, какие машины тянутся за бегущими, что за люди находятся на страховке, прекрасно понимают, чем пахнет «бег трусцой».
Но совсем по-иному вели себя сотрудники американского представительства, когда, допустим, прибывали с каким-нибудь поручением в наше посольство. Наше посольство, надо заметить, находится на самой окраине Кабула, и дорога к нему пролегает практически через весь город. В случае поездки к нам американцы проявляли незаурядные артистические способности. Даже если направлялся самый малый чин, его сопровождало по меньшей мере два или три открытых «джипа», в которых в настороженно-боевой позе сидели морские пехотинцы. Лица каменные, стволы подняты вверх, пальцы находятся на спусковых крючках.
Словом, демонстрация налицо. Артистизм классический, мастерство необыкновенное — если бы это происходило в театре или на съемочной площадке киностудии, то можно было бы наградить исполнителей аплодисментами. Но действие происходило не на театральных подмостках и не на площадке, ярко освещенной «диггами», а в городе, где по ночам стреляли и, случалось, били из гранатометов, провоцировали уличные бои.
Помнится, в 1981 году, буквально на следующий день после нашего приезда в Кабул, особенно сильная ночная стрельба раздавалась в районе советского посольства. Били из лощинок и из недалекого, источенного норами оврага, старались дотянуться до окон зданий, жилых домов, но сколько ни стреляли из автоматов, из гранатометов, ни одна пуля не достала до окон, ни одна граната не легла во двор посольства. Посылали ребят разведать — кто же так ожесточенно лупит из лощинки? — увы, в лощинке никого уже нет, а строчки автоматных очередей тянутся с другой стороны, из оврага. Совершают ребята очередной бросок: кто же все-таки, в конце концов, бьет? — и снова пусто. Какие-то неуловимые эти ночные стрелки, каждый раз они словно сквозь землю проваливаются. Как душманы в кяризы. Но кяризов-то здесь нет.
Следующей ночью — повторение. Один к одному. Будто бы по заранее написанному сценарию.
А через пару суток радиостанция «Голос Америки» начала передавать серию «репортажей с места события» — о боях, которые-де имели место у ворот нашего посольства. В эфире была слышна стрельба, взрывы гранат, хрип раненых, крики, ругань на русском языке — словом, все, что сопровождает настоящий бой. А боя-то не было. Было, как потом выяснилось, совсем другое. Американцы — сотрудники посольства — подкупили нескольких человек — из числа душманов, пришедших тайными темными тропами в Кабул, — и поставили задание: ночью, раз за разом, открывать стрельбу в районе советского посольства. Патронов и гранат не жалеть. Чтобы было слышно в особняках всех аккредитованных в Кабуле держав. И те не жалели — старались вовсю. Встречи же с афганскими либо с советскими солдатами в планы душманов не входили. Дальнейшее же было вопросом техники. С помощью высокочувствительной аппаратуры «заказчики» записали бой на пленку — это сделать было несложно, смонтировали запись и заслали в «производство». Вот так и рождаются некоторые «ржавые пули» эфира.
Ныне же в Кабуле стоит тишина: полая, звонкая, в ней даже стук собственного сердца слышен. Ночью оглушающе громко кричат петухи и лают собаки. Но если откуда-нибудь просачивается группа басмачей в десять — двенадцать человек, то она обязательно несет с собою противопехотную ракету. Изменился характер войны. Оружие стало другое. Ночи стали другие. И люди. Они тоже другие. Им надоела бойня, надоели те, кто мешает мирно жить.
